Спектакль
Шрифт:
Это было приятно.
– Луи рассказывал тебе, как случайно меня встретил?
Симона кивнула.
– Когда ты шла к гипнотизеру, что… как это было?
Когда Натали объяснила, что Симона, вообще-то, была «вместе» с Натали во время ее полугипноза, Симона остолбенела.
Невысказанная бережность обрамляла время их примирения так, как робкий пианист боится в полную силу играть Моцарта или Шопена, когда делает это впервые. Каждое предложение сближало их.
В конце концов они обе рассказали друг другу, что случилось с момента их ссоры в
Селеста приподнялась и захихикала.
– Научишь меня ее петь?
– И меня, – добавила Натали. – Я буду петь Стэнли. Уверена, что он будет рад послушать про тигров и щенят.
Симона рассмеялась.
– Ради моей сестры и кота моей лучшей подруги? Конечно же.
Пока она разучивала с ними слова песенки, вина схватила Натали, как судорога. Растерзанное тело Агнес везли в Байе, чтобы предать земле, а они здесь учили глупые песни. Это же неправильно?
Может, и неправильно. А возможно, это просто способ пережить случившееся и вспомнить, хотя бы на несколько мимолетных секунд, какова нормальная жизнь.
Глава 32
Она не писала репортаж из морга в день, когда там была Агнес. Кристоф отправил весточку месье Патиноду, и Кируак замещал ее в тот день. Она все еще не прочитала эту статью.
Ей с трудом давалось написание последующих репортажей из морга, и путь до Le Petit Journal теперь казался бесконечным. Возможно, из-за ее настороженности. Даже с полицейским сопровождением она осознала, что изучает лицо каждого встречного мужчины, которого только можно рассмотреть, думая, не он ли тот, кто забрал у нее Агнес. И она все запускала руку в карман, ища склянку с землей из катакомб, которой не было.
На следующий день после их прочувствованного разговора с Симоной она занесла свою статью и осмотрела почтовую комнату в поисках маленькой коробочки. И нашла одну с крышкой. В точности то, что нужно.
Когда она вернулась на улицу, там была суматоха вокруг столкновения экипажей. Зеваки наводнили улицу, включая остановку парового трамвая. Натали прошла несколько кварталов до другой остановки и уточнила у мужчины, похожего на профессора, что маршрут проходил через площадь Данфер-Рошро.
Тридцать минут спустя она вышла на остановке рядом со скульптурой Бельфорского льва, которая ей нравилась (прежде всего потому, что это был лев, но как символ французского сопротивления немецкой блокаде он тоже впечатлял). Очереди на вход в катакомбы не было, и она надеялась, что туристов внутри не будет тоже.
Не то чтобы она заметила обратное, пока не приблизилась бы на близкое расстояние к группе. Подземные склепы Парижа, полные костей, оставленных душами столетия назад, являлись местом захоронения шести миллионов. Папа говорил, что можно было дойти от Парижа до Германии, если вытянуть тоннели один за другим в прямую линию.
Один шаг
Папа ее привел. Они с мамой долго не соглашались, несмотря на ее непрерывные просьбы на протяжении многих месяцев. Но когда Жюльетт Лавинь похвасталась, что уже побывала там, Натали было необходимо пойти. (Жюльетт хвалилась тем, как делала необычные «взрослые» вещи, и когда она на следующий год перешла в другую школу, Натали испытала одновременно и облегчение, и сожаление, что теряет достойную соперницу.) Дело было не только в зависти, но еще и в том, и даже, скорее, в том, какие истории она читала и слышала в школе: о бродячих духах, танцующих скелетах и, по рассказам Симоны, которая там была дважды до Натали, о проклятиях, которые навлекали на себя те, кто прошел по некоему особому маршруту внутри катакомб.
Натали просто обязана была это увидеть собственными глазами.
Она просила разными способами, много раз. Наконец, когда это уже почти превратилось в игру, потому что она ожидала отказа, папа сдался. «На мой день рождения, папочка. Мне уже восемь. Я больше не маленькая». Это сработало.
К удивлению Натали, мама тоже не возражала.
Так что на ее восьмой день рождения они отправились в катакомбы, только она и папа. Она была очень горда и входила туда практически вприпрыжку.
Темнота внутри катакомб была гуще и чернее, чем она могла себе представить. Свечи, закрепленные на стенах, освещали лишь краткие участки пути, но у папы была в руках керосиновая лампа, и он шел вперед уверенно, сворачивая на узкие неосвещенные дорожки. Она следовала в нескольких метрах за ним.
Вдоль стен рядами были сложены кости: черепа, конечности, ребра, бедра – все складывалось в причудливые формы и узоры. Она взяла горсть земли с пола около кучи черепов и положила в кармашек. Что было запрещено, как гласили установленные в Париже каким-то взрослым правила «не трогать то» и «не трогать это». Она сделала это втайне от папы.
Каждый сантиметр от пола до потолка. Больше костей, чем она могла сосчитать, комната за комнатой. Отель для мертвецов.
Зловещая атмосфера ее завораживала.
Поначалу.
Через некоторое время она приблизилась, потом еще и вскоре шла так близко, что наступила папе на пятки. Он споткнулся, и лампа отлетела прочь, осветив группу целых скелетов, выстроившихся в ряд, как зрители на представлении. Затем папа встал на ноги, а скелеты исчезли в темноте.
– Ma bichette, держись за меня.
Наугад она потянулась к его ладони и ощутила облегчение, когда ее маленькие пальчики обхватили его сильную, мозолистую руку.
Потом она услышала голоса в проходах между склепами. Они говорили на другом языке – вероятно, испанском – и были, скорее всего, туристами.
«Что если это привидения?»
Воображение Натали никак не хотело после этого успокаиваться, просто не могло. «Миллионы скелетов сложены здесь. Конечно, это место кишит привидениями. Глупо было бы думать иначе».