Спецы
Шрифт:
«Так Панферов расскажет. В чем проблема-то?» — мысленно удивился я, однако спорить не стал и, когда кашель стих, вновь обратился к умирающему:
— Кто непосредственный куратор группы?
— Америк… нец… корреспон… Си-эн-эн. — Костлявая уже приблизилась вплотную, и я почти физически ощущал ее ледяное, тлетворное дыхание. Тело боевика характерно задергалось.
— Имя! Имя назови!!! — закричал я.
— Джо… зеф… Родж… — на последнем издыхании выдавил он и обмяк. Я приложил палец к его сонной артерии. Пульс отсутствовал.
— «Двухсотый»! — выпрямившись, констатировал я и, немного помедлив, проворчал: — Зачем ты меня «куратором» чуть не оглушил? Я б мог узнать что-нибудь еще. Например, местонахождение
— Он бы не успел, — лаконично возразил Петр Васильевич.
— Ну-у… тогда настоящее имя Старшего.
— Он мог сам не знать.
— Пусть так, — нехотя согласился я. — Но чертова иностранца по-любому сдаст с потрохами Жорес!
— Ты уверен? — прищурился Логачев.
— Разумеется! Старый пидор жив-здоров, ни одна из пуль под кровать не залетала, а кончать с собой липовый академик не станет. Такие чмыри панически боятся смерти. Значит, выложит все без утайки, на блюдечке с голубой каемочкой!
— Кто знает, кто знает… — задумчиво произнес полковник.
— ??!!
— Видишь ли, Дмитрий, предчувствия бывают не только у тебя.
— А что там стряслось? — встревожился я.
— Я не ясновидящий, — пожал плечами седой богатырь. — Давай сходим, посмотрим и точно узнаем.
Забрав осиротевший ствол, а также найденную у покойного связку ключей и отмычек, мы оставили труп Кобры на лестничной площадке, вернулись в квартиру, поднялись в спальню и… остолбенели! Одетый в женское кружевное бельишко, Жорес Панферов стоял на кровати, словно на трибуне, гордо задрав припудренную физиономию с накрашенными губами. Голые ноги «академика и лауреата» были перемазаны жидким калом.
— Ага! Представители РПЦ пожаловали, — завидев нас, обрадовался он. — Приступим к дискуссии! Но предупреждаю заранее — у вас, господа клерикалы, нет ни единого шанса! Мой главный довод — человек произошел от обезьяны, как научно обосновал великий Чарльз Дарвин, [24] и от этого вам никак не отвертеться! Более того. Я, — тут он стукнул кулаком по чахлой груди, — я, академик Жорес Панферов, лауреат Нобелевской премии, развил теорию гениального англичанина… Да, да, развил и доказал — человек произошел непосредственно от обезьяны, без всяких там «переходных звеньев»!.. Как всегда при эпохальных открытиях, прозрение пришло неожиданно. Однажды я прогуливался по Н-скому зоопарку, остановился у клетки с макаками, и вдруг старая самка по имени Жу-жу швырнула мне в лицо куском собственных экскрементов. В голове у меня что-то вспыхнуло (помните Ньютона и яблоко?!), а она приблизилась к прутьям и сказала: «Здравствуй, сынок! Узнаешь маму?!» И Я УЗНАЛ!!! Вспомнил, как родился в этой самой клетке, как с младенчества изучал марксизм-ленинизм, как в перерывах между занятиями резвился с юными друзьями и братьями макаками, а потом, по комсомольской путевке, подписанной сторожем Геннадьичем, поступил в институт, а там… — Тут Жорес громко испортил воздух, мерзко хихикнул, продемонстрировал нам тощий, грязный зад и, встав в прежнюю позу, пустился в пространные воспоминания о веселых гомосексуальных игрищах с сокурсниками-павианами.
24
Между прочим, теория Дарвина давным-давно развенчана настоящими учеными. Да и сам Дарвин в конце концов от нее отказался. (Добровольно! Отнюдь не перед костром инквизиции!) Об этом я слышал еще в «застойные времена», на лекции по истории Древнего мира на первом курсе Историко-архивного института.
— Спятил со страха, — поморщился Логачев. — У него-то и раньше башка была гнилая, дьяволом попорченная (недаром на православие так злобно гавкал), а как тряхнуло
— Косит небось, — усомнился я. — Норовит увильнуть от ответственности. Ну-ка проверим. — Достав запасной пистолет, я с двух рук выстрелил в Жореса (пули прошли в сантиметре от каждого уха) и жестоко скомандовал: — Хватит придуриваться, вражина! В следующий раз не промахнусь!
— Мушки африканские летают, ядовитые! — нисколько не смутившись, захихикал борец с клерикализмом. — Но меня ими не испугаешь! У нас, макак, иммунитет к их укусам. Надо только отбросить наносную шелуху и вернуться в первозданное состояние. — Он сильно сгорбился, злобно, пронзительно заверещал, гигантскими скачками сиганул в угол, высоко подпрыгнул, уцепился пятерней за какую-то перекладину под потолком и начал раскачиваться на ней, гримасничая, кривляясь, нечленораздельно вопя и почесываясь свободной рукой.
— Впрямь вылитая обезьяна, — покачал головой я. — Это его Бог покарал. Помнишь, как Он сказал: «По вере вашей да будет вам».
— Помню. Евангелие от Матфея, глава девятая, стих двадцать девятый, — эхом отозвался Петр Васильевич…
Глава 7
«Для Запада Россия по многим показателям загадка. Насаждаемый у нас негатив не идет запланированными темпами… Они хотят понять наш защитный механизм, чтобы уяснить, как разрушить его. Но похоже, мы его сами не очень понимаем, и потому секрета не можем выдать даже за деньги».
Дожидаясь прибытия нашей опергруппы, я вызвал психовозку для «обезьяны-академика», осмотрел свернутые шеи любовников Панферова, а после спустился к Ерохину, успевшему изъять и просмотреть кассеты с камер видеонаблюдения. На всех них была запечатлена входящая в подъезд «пожилая особа». Одна, с типично дамской походкой и абсолютно неотличимая от настоящей женщины.
— Классно перевоплотился, собака! Такого, пожалуй, и на компьютере не «разденешь». По крайней мере нужно ОЧЕНЬ постараться, — компетентно заметил Виталий Федорович.
— А сломать шею — большой силы не требуется. По крайней мере тем приемом, который применил Кобра, — добавил я. — Значит, он не собирался уничтожать записи, а хотел подставить какую-то конкретную мадам, вхожую в дом. Недаром в мертвых глазах дежурного застыло безграничное удивление. Не ожидал парень ничего подобного от хорошо знакомой ему…
— Домработницы Жореса! — неожиданно выпалил Ерохин. — Как я раньше не сообразил! Ну-ка проверим здешний компьютер…
Турникет в подъезде открывался после приложения к детектору пластикового пропуска с изображением владельца. А на мониторе у дежурного одновременно возникало то самое изображение и краткие сведения о проходящем.
— Точно! Так оно и есть, — спустя минуту сказал он. — Взгляни, Дмитрий!
На экране застыло женское лицо, совершенно неотличимое от загримированного Кобры.
«Ромашкина Ирина Александровна, 1945 года рождения. Планерная, д. 15, кв. 45. Тел. 286-13-72. Семейное положение: вдова, детей нет», — гласила надпись под портретом.
«А ведь живой бабушка им не нужна. Более того, крайне опасна! — встревоженно подумал я. — Вдруг у нее железное алиби на момент убийства?! Допустим, собачку выгуливала у себя под окнами или еще чего… Если же она бесследно исчезнет, то все подозрения падут на нее. И с компьютерным „раздеванием“ особо возиться не станут. — Я посмотрел на часы. — 7.10, а приходит домработница ровно в восемь. Улица Планерная — параллельна Зоопарковой. Добираться оттуда сюда — полчаса. Это если пешком, дворами. А на общественном транспорте раза в два дольше получится. Бабуля у нас крепкая и, голову даю на отсечение, предпочтет прогуляться по утренней прохладе…»