Специальный агент высших сил

Зубко Алексей Владимирович

Мы с Добрыней изобразили синхронный разворот вокруг своей оси и изумленно уставились на одиноко стоящую среди непроходимых зарослей лысую девушку, лишенную не только одеяний, но и скромности. Ибо своего вида она нимало не смущалась и попыток прикрыться хотя бы на манер Евы — листочком — не предпринимала, несмотря на робкий голос и юный вид. Худенькая — ребра так и светятся сквозь мраморной белизны кожу, с крохотными бледными бутонами груди и непомерно длинными ногами, острыми коленками внутрь, она стоит, прислонившись

к замшелой сосне, и мелко дрожит на обжигающе пронзительном зимнем ветру. Но при этом смотрит на нас открыто, с нескрываемым предложением во взоре бездонных зеленых глаз. Вот только с волосами у нее проблема. И обыкновенным шампунем ее не решить. Необыкновенным тоже…

— Кто ты, красавица? — поинтересовался я. — И что делаешь…

— Сегодня вечером, — перебив меня, обратился к девушке Добрыня.

— Не знаю, — призналась она. И сделала небольшой шаг в нашем направлении. Снег едва слышно скрипнул под ее голой ступней с выпачканной в земле пяткой.

— Ты, видать, замерзла? — с ноткой сочувствия в голосе поинтересовался богатырь, расстегивая тулуп.

— Замерзла, — ответила девушка, делая еще один, более решительный шаг в нашем направлении.

И тут в чаще что-то затрещало, заухало…

Девушка испуганно вздрогнула, встрепенулась всем телом и попятилась.

Я потянулся за топором, вспомнив рассказы Добрыни о волчьих голодных стаях, пытающихся решить продовольственную проблему за счет одиноких путников.

Качнулись деревья, роняя с голых крон пласты снега, расступился кустарник, открыв тропинку, и из леса вышел невысокий мужичок в скособоченном заячьем треухе, в лаптях поверх шерстяных носков и в выцветшем камуфляжном плаще зимнего образца с меховой подкладкой.

— Опять?! — грозно вопросил незнакомец, уперев руки в боки, а взор — в незнакомку.

— Невиноватая я, — пропищала девушка. — Они сами пришли…

— Вот я тебе, проказница! — Достав из кармана зеленый ивовый прутик, мужик в камуфляже хлестко приложился им по щуплым полушариям девичьего зада.

Она взвизгнула и попыталась убежать.

— Проказница! — И прутиком. — Егоза!

— Я больше не буду! — выкрикнула девушка, бросаясь грудью на дерево.

— Я зажмурил глаза. Правда, недостаточно быстро для того, чтобы не заметить, как ее тело вместо удара слилось с древесным стволом, погрузившись в него. Обратно я открывал глаза много стремительнее, чем закрыл, но девушки уже не было. Лишь мужичок пару раз прошелся прутиком по древесному стволу, да вскрикнуло по-человечески подвергшееся экзекуции дерево.

— Это непедагогично, — заявил я, нахмурив лоб.

Мужичок в камуфляже обернулся ко мне.

— А, старый знакомый, — сказал он, обескуражив меня.

— Простите. Не припомню…

— А кто за мной на олене злобном по лесу гонялся?

— Я?

— Ты, ты. У избушки заброшенной…

—

Леший! — тотчас вспомнил я. И не самые это были приятные воспоминания. Хотя и минуло уже немало годочков… Из-за его дурацких игр мне тогда не удалось вовремя предупредить Заречный хуторок о готовящемся набеге орды степняков. Что с одной стороны хорошо — они не волновались напрасно. Но с другой не очень — мне пришлось самостоятельно обратить орду в бегство. Ну… не самостоятельно, а с помощью оленя Рекса, именно во время той погони показавшего свой истинный нрав. Нрав величайшего воителя среди парнокопытных. Я тоже заработал имидж отважного богатыря. Хотя и не по своей воле — не успел вовремя слезть с оленьей спины, а потом уж поздно было.

— Он самый, — подтвердил леший. — Собственной персоной.

— А давай его поймаем, — предложил я несколько пьяным голосом. Попустивший было на морозе алкоголь пробился-таки к мозгу и разбудил бесшабашную удаль.

— А зачем? — удивился Добрыня.

— Чтобы люду больше козней не творил. Детей малых, в лес случайно забредших, в топи не заманивал. И девок не того.

— Чего «того»? — в один голос поинтересовались богатырь и леший.

— Тоже не заманивал.

— А у тебя оружие есть? — спросил Добрыня, сдвинув шапку на затылок.

— У меня топор, — похвалился я, пытаясь извлечь из-за пояса вышеназванный инструмент лесорубов и раскольниковых.

— А у меня хлыст.

— Злые вы, — обиделся леший. — Я к ним со всей душой…

— У тебя души нет! — категорично заявил я. — Я Библию с картинками и пояснениями читал и знаю.

— Да я сам, между прочим, душа! — закричал леший, ударяя себя кулаком в грудь. Гул прокатился над лесом, отозвавшись множащимся вдалеке эхом и требующим соблюдать тишину карканьем вороны. — Я душа леса.

— Какая ты душа?! — возмутился я, — Ты его надзиратель. Тиран! Диктатор!!!

— Я?!

— Ты.

— Нет!

— А вот и да! — Отстаивая свою точку зрения, я указал на сосну, в стволе которой скрылась лысая девушка, — Я кто вот ее… такую хрупкую, болезненную… лозиной да по мягкому месту охаживал? Сатрап!

— Так я любя, — развел руками леший. — В воспитательных целях. Увяжется ведь за человеком каким, да и сгинет навеки, Без лесу деве лесной жизни нет.

— А чего она лысая? Болеет? — поинтересовался Добрыня.

— Так зима же… Листва как по осени опала, так теперь только весной и отрастет, соками пробудившейся ото сна землицы питаемая.

— Ну, если так… — протянул я. — А людей ты зачем водишь?

— Скучно.

— Тебе веселье, а они гибнут.

— А вы зачем в лес с топором пришли?

— За елкой.

— Рубить? Для веселья? А они от этого гибнут.

Я растерянно замолчал, не зная, что ответить на его и общем-то справедливое замечание.