Спасти обязан
Шрифт:
Убогость зрелища вдохновляла на активность. Чтобы осмотреться, нужно было преодолеть тупую боль, сидевшую в затылке. Где-то я приложился им. Или меня приложили. А, собственно, кого - меня? Кто я такой? И почему лежа смотрю в потолок? От этих вопросов, на которые не находилось ответов, боль только усиливалась. Чтобы изгнать ее, требовалось найти ответы. Но как это сделать, не поворачивая головы?
И я, преодолев боль и тошноту, со стоном, все-таки посмотрел направо/ Звук собственного голоса удивил - хриплый, жалобный, какой-то совершенно чужой. Ладно,
Это была больничная палата. Ошибиться невозможно. Такие комнаты: мрачные, пропахшие лекарствами, с крашенными грязно-салатной краской стенами могут быть только в больнице. Рядом стояло еще три койки и на каждой лежало по человеку. У всех были забинтованы головы. У меня, наверное, тоже.
За окном, кроме неба, не было видно ничего. Палата находилась не на первом этаже.
Усилие, потраченное на осмотр, утомило. Я прикрыл глаза, постарался отвлечься от боли. И от остальных вопросов.
Когда я в следующий раз проснулся, голова болела значительно меньше. Но откуда-то мне было известно, что резких движений совершать не стоит. Медленно повел глазами по сторонам. За окном темно - поздний вечер, не ночь, шар светильника, свисающего с потолка горит. Чересчур ярко, режет глаза. Как там соседи? Двое были на месте, третья койка пустовала.
Я шевельнулся, удобнее устраивая затылок на подушке. Мужчина, лежавший справа от меня, заметил мое движение, заинтересованно приподнял голову, встретился со мной взглядом и улыбнулся.
– Ну что, очнулся, героическая личность - козья морда?
– У меня лицо такое?
– прохрипел я.
– Да нет, нормальная рожа, как у всех нас. Только приложился ты сильнее.
– Куда приложился? Не помню ничего.
Сосед еще больше оживился, сел на постели, отложив в сторону журнал, который перед этим читал.
– Правда не помнишь? И про самолет?
– Правда. А что, был самолет?
– Ну, братан! Ты ведь в авиакатастрофе побывал! Сам чудом уцелел и кучу людей спас.
– Погоди, я что, летчик?
Сосед от такого вопроса даже растерялся.
– Да-а... Может, ты и летчик, только говорили, что там пассажиром летел. Самолет загорелся, и вы с трудом сели. Никто не погиб, хотя машина - вдребезги!
Тут подал голос еще один сосед, лежавший в правом углу.
– Какие там дребезги! У самолета просто крыло отвалилось и шасси сломалось. Даже сгорел не весь, хотя должен был. Я ведь сам этим же рейсом летел. Тоже не повезло - крепление на ремне лопнуло. Вот и врезался головой в спинку сидения. Но далеко не улетел. А он, - сосед показал на меня, - через весь салон нырнул.
– Ну, не вдребезги, - легко согласился первый сосед, - но жертв могло быть много, если бы не ты. Там все поотравлялись дымом, а ты бегал и искусственное дыхание им делал. А сам привязаться не успел, потому и шмякнулся башкой при посадке.
– Действительно - козья морда, не успел привязаться, - через силу пошутил я.
– И давно меня сюда привезли?
– В палату два дня назад. До этого в реанимации
Теперь я ощутил, что левую руку что-то связывает. Так и есть - рядом с койкой штатив, на котором капельница с прозрачной жидкостью, а от нее трубка тянется к локтю.
Я помолчал, потом опять спросил:
– Что, плохи мои дела?
– Да нет!
– принялся успокаивать сосед.
– Я не спец, но слышал, что лепилы толкуют. Сильное сотрясение и, вроде бы, небольшая трещина в основании кумпола. Отлежишься, и снова на подвиги потянет. Вон, наш четвертый, кажись, уже сестричкам понты заправляет. Тоже второй день здесь, - он хмыкнул и добавил: - А может и не сестричкам. Темный он какой-то. Одно слово - чурка.
Разбираться, почему четвертый сосед по палате - чурка и ходит ли он к медсестрам, у меня уже сил не было. Опять подкатила к горлу тошнота, разболелся затылок, лоб покрылся испариной. Нужно было заставить себя заснуть.
Разбудило меня солнце. Видимо, я действительно шел на поправку, потому что солнце наверняка и раньше заглядывало в окно, но это не помнилось.
Открыл глаза и сразу почувствовал себя лучше, чем вчера. Безболезненно можно было шевелить руками и ногами, хотя вставать или хотя бы садиться еще не стоило.
Зверски хотелось есть. Кормили меня в последнее время, наверное, внутривенно. А сейчас требовался нормальный кусок жареного мяса. И стакан пива.
И еще апельсин. Огромный, золотистый, с толстой кожурой. Я представил себе этот апельсин так живо, что даже почувствовал запах.
Чудеса все же случаются. Слева от койки, на тумбочке, стояла глубокая тарелка, а в ней - несколько штук тех самых, крупных, отражающих солнечный свет плодов. Ни о чем не беспокоясь, я выпростал из-под одеяла руку, взял самый верхний и принялся чистить его слабыми пальцами.
Когда резкий и сладкий сок потек по моему подбородку, сосед справа, молчавший до сих пор, сказал:
– Ты бы поосторожнее с этим, кореш. На голодное пузо бронетемкин поносец напасть может.
– Что?
– Пронесет, говорю.
Я проглотил еще одну дольку, потом спросил:
– Чьи апельсины? А то я без спроса взял - очень захотелось.
– Твои. Тетка тут одна приходила тебя навещать. Она и принесла. Будить не стала, посидела, повздыхала и уплыла.
– Что еще за тетка?
– Кто ее знает, пожилая такая.
Доев кое-как весь апельсин, я вытер руки и губы случившимся тут же серым от многочисленных стирок больничным вафельным полотенцем и удовлетворенно вздохнул. Теперь можно было жить дальше.
Все-таки травма у меня была не очень серьезной. Или же лечили здесь столь успешно, что чувствовал я себя сейчас почти уже в норме. Голова была плотно забинтована и, если нажать чуть сильнее на затылке, то под повязкой становилось больно. Что-то там сосед про трещину в основании черепа говорил. Но ведь в этом случае, кажется, такой массивный воротник устанавливают, чтобы голова не могла поворачиваться.