Спасение
Шрифт:
Сорен ужасно жалел бедную змею, он просто желудком чувствовал исходящую от нее тревогу, но как он мог ей помочь? Может, посоветоваться с кем-нибудь? Но с кем? С Отулиссой? Ни за что! С Сумраком? Тоже не годится — серый здоровяк предпочитает размышлениям действия. Может быть, с Гильфи? Гильфи слишком практична и не терпит недомолвок. Ей подавай неоспоримые доказательства, а у Сорена не было ничего, кроме смутных ощущений. Скажи он ей, что Октавия, кажется, что-то знает, так Гильфи тут же поинтересуется: «Что значит — „кажется“»?
— Иди-ка спать, малыш, — прошелестела
— А комету вы тоже чувствуете? — ни с того ни с сего ляпнул Сорен.
— Ох-х-х… — не то простонала, не то ахнула змея. — Не знаю!
Но Сорен уже понял, что это неправда. Октавия чувствовала комету, и это ее почему-то пугало. Совенок знал, что невежливо приставать к старшим с расспросами, но все-таки не удержался:
— Вы тоже полагаете, что это дурное предзнаменование?
— Что значит — тоже? — вопросом на вопрос ответила змея. — Лично я не слышала, чтобы кто-то говорил о каких-то там предзнаменованиях…
— А вы? — не унимался Сорен. — Вы же сами только что сказали! Октавия долго молчала.
— Послушай, Сорен… Я всего-навсего старая толстая змея из Северных Царств, что лежат возле Ледяных Проливов. Тамошний народ всегда отличался излишней недоверчивостью, это у нас в крови. А теперь живо отправляйся спать!
— Да, мадам, — ответил Сорен, чтобы еще больше не огорчить старую змею.
По дороге в дупло, где они обитали вместе с сестрой, Гильфи, Сумраком и Копушей, Сорен успел заметить, как облака на горизонте налились кровью, а над морем встало зловещее багровое солнце. Недоброе предчувствие охватило амбарного совенка, и его желудок задрожал от тревоги.
Копуша! Почему же он не догадался поделиться своими сомнениями с Копушей?! Спрыгнув в дупло, где царил полумрак, Сорен сначала зажмурился, а потом обвел взором спящих друзей.
Копуша был очень странным совенком. Начать с того, что прежде чем осиротеть, он всю жизнь прожил в норе. Не на дереве, не в дупле, а в самой настоящей земляной норе! Кроме того, у него были очень длинные, мускулистые и совершенно лишенные перьев лапы. Когда друзья только познакомились, Копуша бегал гораздо лучше, чем летал. В поисках своих пропавших родителей он даже собирался бегом пересечь пустыню, и Сумраку, Гильфи и Сорену стоило огромного труда отговорить его от этой безумной затеи.
Нервный и болезненно чувствительный, Копуша постоянно чего-то опасался, но при этом обладал острым аналитическим умом и часто задавал странные вопросы. Борон утверждал, что у Копуши «философский склад ума», но Сорен не совсем понимал, что это означает. Зато он знал, что если сказать Копуше: «Мне кажется, Октавия что-то знает об Эзилрибе», то пещерный совенок его отлично поймет. Не будет придираться к словам, как Гильфи, и не станет орать: «Ну, и что нам теперь делать?!», как Сумрак. Сорен едва удержался, чтобы не растолкать Копушу, но побоялся разбудить остальных. Надо было дождаться Первой Тьмы.
Сорен юркнул в угол дупла, где его ждало уютное гнездышко из пуха и мха, но
«Великий Глаукс, да он даже спит чудно!» — успел подумать Сорен, прежде чем провалиться в сон.
ГЛАВА II
Снова крупинки!
Вечерняя заря истекала кровью.
Сорен с Копушей летели рядом сквозь черно-алую мглу.
— Странно, правда? — сказал пещерный совенок. — Даже ночью эта комета не меняет своего цвета… Ты только взгляни на искры ее хвоста, вон там, под самой луной. Великий Глаукс, сегодня даже она кажется красной!
— Помнишь, я рассказывал тебе про Октавию? Она считает это дурным предзнаменованием, только не хочет в этом признаваться… — заметил Сорен.
— Почему? — спросил Копуша.
— Понимаешь, Октавия родом из Ледяных Проливов и почему-то очень болезненно относится к своему происхождению. Она сама сказала, что у нее на родине все излишне недоверчивы и подозрительны… Не знаю, может, она боится, что другие будут смеяться?
Внезапно Сорену стало трудно лететь.
Невероятно! Он еще никогда не испытывал такого рода затруднений. Совенок отлично летал и не раз с легкостью нырял за углями в горящие лесные заросли. Но сейчас искры хвоста кометы словно жгли ему перья. Казалось, раскаленные капли с шипением скатываются с них, опаляя сильнее самого сильного пожара.
В поисках спасения Сорен спланировал вниз. Неужели он тоже чувствует комету, как слепая Октавия? Но этого не может быть! Комета отсюда в сотне тысяч миллионов миль! Нет, тут что-то другое… Внезапно искры хвоста кометы рассыпались, превратившись в блестки — тысячи сверкающих, серебристо-серых блесток.
«Крупинки! Крупинки! Крупинки!» — не помня себя от ужаса заухал Сорен.
— Проснись, Сорен! Проснись!
Огромный серый совенок яростно тряс его за крыло.
Эглантина слетела со своего насеста и, пища от страха, наблюдала, как ее брат мечется и кричит во сне. А маленькая Гильфи порхала над самой его головой, яростно взбивая воздух в надежде, что прохладное дуновение успокоит страхи и поможет Сорену очнуться от кошмара.
И только Копуша моргнул и спросил:
— Крупинки? Те, что вы собирали в Сант-Эголиусе? Тут в дупло вползла миссис Плитивер.
— Сорен, дитя мое!
— Ох, миссис Пи! — судорожно сглотнул совенок, окончательно проснувшись. — Великий Глаукс, неужели я разбудил вас своими воплями?
— Нет, мой милый, я просто почувствовала, что тебе снится кошмар. Ты же знаешь, мы, змеи, очень чувствительны к таким вещам.
— А вы чувствуете комету, миссис Пи?
Слепая змея помедлила, задумчиво свернувшись в тугое колечко. — Трудно сказать… Да, я заметила, что с ее появлением все стали как-то беспокойнее. Но кто знает, по какой причине? Может быть, все дело в приближении зимы?