Спасенье погибших

Крупин Владимир Николаевич

— Стоп! — крикнул председатель приемной комиссии. — Уступаю! Мы все равно хотели просить отложить, надо кое-где расставить акценты. Так что, Илья Александрович, действуйте.

— Отлично! — воскликнул Залесский. — Прошу всех пометить себе этот день, а вы, Ариана, впишите в календарный план и оповестите тех, кто не смог или не захотел сегодня присутствовать, что вместо заседания приемной комиссии похороны, нет, напишите мягче: прощание с И. А. Залесским.

Смех смехом, а вот сбылось же. Залесский блестяще выступил на совещании по работе с молодыми, начав фразой: «Я тоже, хотя в это трудно поверить,

был начинающим…» Новый зарубежный фильм оказался дрянью и дал повод шутке о том, что прощание с И. А. Залесским было бы увлекательней. Но скоро остряки прикусили язык.

В назначенное самому себе время Залесский умер.

Собралась комиссия

В Доме литработников засела заседать комиссия. Собранная на скорую руку, она была потрясена еще и тем, что уже на столе Федора Федоровича лежало совместное заявление Иванина, Петрина и Сидорина о том, что они просят считать их продолжателями почина Залесского, только просят отодвинуть дату их преставления на весну, чтобы закончить кой-какие дела, а дату просили поставить 8 марта. Что они этим хотели сказать?

— Но о них потом, — нервно говорил Федор Федорович, после того как комиссия отстояла скорбные пять секунд, названные минутой молчания, — сейчас по сути главного вопроса. Зачитываю заявление покойного. Покойный просил выполнить его последнюю волю, а перед тем как узнать, в чем состоит последняя воля, он просил проголосовать за то, чтоб ее выполнить. Просьбу о голосовании Залесский просил расценить как предисловие к последней воле. — Федор Федорович поскреб чисто выбритый подбородок. Еще перечитал: — «Вскрыть конверт не ранее голосования о выполнении последней воли». Как, товарищи?

— Голосовать, как иначе? — послышались голоса.

— Итак, кто за то, чтоб выполнить последнюю волю, прошу голосовать… Кто против?.. Нет. Кто воздержался?.. Никого?

— Последняя воля — закон, — сказали с места.

— Но если закон, зачем голосовать? — возразили ему.

— Уж чего-чего, а мертвых мы любить умеем, — ехидно сказала Ида, вызвав взгляд председателя, взгляд острый.

Вскрыли конверт. Воля была в том, что Залесский завещал вместе с ним предать захоронению все, ему принадлежащее, как то: машину, дачу, квартиру; в части квартиры он объяснил, что захоронить надо не стены, не квадратные метры, а содержание: его стол, библиотеку, шкафы, ковры, содрать даже обои, не заботясь об их сохранности, даже шпингалеты выдрать из оконных рам, ведь эти шпингалеты именно Илья Александрович наживал, а раз так, то и они пусть крохотная, но часть его жизни, люстры снять, шторы и карнизы — словом, все материальное. Из нематериального захоронить с ним его жену, его любовницу и одного из внебрачных детей, добровольца.

— А мы проголосовали! — ахнула комиссия.

«Нагорит», — подумал Федор Федорович, снова потирая подбородок и обнаруживая, что пора бриться. Самый молчаливый из комиссии, исполнитель Владленко, произнес:

— Ситуация!

— Надо дать задний ход, — заявил Федор Федорович.

Но комиссия уперлась. Проголосовали, соблюли демократию — как же нарушать общее решение? Да и потом, в конце концов, это же первое плановое захоронение, вдобавок вещи Залесский берет свои, а не общественные, в следующий раз будут

вначале думать, а потом поднимать руки, но что касается двух женщин и ребенка, это надо обсудить серьезно.

Было отведено место на кладбище, место с учетом размаха захоронения огромное. Пригнали экскаватор. Когда побывали в квартире, пусть уже опустевшей, когда обмерили дачу, пристройки к ней: башенку под цвет слоновой кости, душевую, сауну, бассейн, гараж, домик в саду, — поняли, что одним экскаватором не обойтись.

Еще находка

Во внутреннем кармане плаща я обнаружил еще несколько листков. На первом были рисунки избушек, перечеркнутые заголовки: «Жених на старости лет», «Как к бабе Насте на старости лет сватались», «Посиделки», «Однокомнатная квартира». Следующие листки были исписаны. Вот текст:

«Осталась одна. При детях без детей. «Десять детей — и все сволочи». Почему? «Дай и дай до старости». Одиноко. Некому воды подать. Кто горшки будет выносить. Сосед с другого конца. Сносят. Город наступает. Приходит: «Настя, сойдемся». — «Зачем?» — «Однокомнатную дадут». — «Проси на верхнем этаже, легко будет вниз за ногу тащить». — «Смеешься?» — «Нам уж надо по однокомнатной под землей».

Стал ходить. Смеялась. Он же юмора не понимает. Она шутит:

— Цыган на свадьбу позовем. Плясать будем, вот весело!

Тихон Алексеевич говорит:

— Адама изгнали из рая, он пострадал за Еву. А та оправдывается: мол, змей ползучий мысль внушил. На погибель мужа пошла. А вот мы, Настя, сойдемся без греха.

— А костюм новый у тебя есть?

— А как же! Еще шевиотовый и бостоновый, диагональ, таких теперь нет. Как передовика труда награждали отрезами.

— У меня платье новое шерстяное тоже есть. Только как плясать? Пусть внуки на руках таскают.

— Денег у меня много, — говорит Тихон Алексеевич.

— Да не может быть, чтоб за месяц не прогулять. Я мотать умею.

— Ограничивать не собираюсь, но средства держу на черный день.

— Пока, значит, у тебя белый день. Ничего, со мной сойдешься — тут тебе и черный.

Часто обращаются ко временам детства и юности. Росли в одном селе. (Прописать село, историю. Коротко сегодняшнее. Почти у всех газовое — ОГВ — отопление, дети по воскресеньям. Избы все больше превращаются в дачи, даже внешне, у всех террасы.)

Вспоминают дружным дуэтом:

— Поп был, раскулачили.

— Да, ночью сад весь, сад жалко, купоросом облил, отравил.

— А налоги, ясно! — Баба Настя старается оправдать негативные явления. — Всяко было. Аришу Бессчастнову помнишь? Староста, ставни закрывала, боялась — обкрадут. Корзинами деньги таскала. Сняли со старост — и закрываться не стала. Денег у нее было невпросчет. Может, и болтали, — заканчивает баба Настя.

Тихон Алексеевич многое в церкви осуждает.

— Я человек верующий, со стариков крепость взял. Они бы много не похвалили. Как это — поп на машине едет. Церковь тоже надо дровами отапливать, завели котельную, стены долбили. А освещение? Счетчики аж гудят, столько люстр. Нет, освещаться свечами, сколько поставят, столько и свету, а тут — сияет казенщина, свету много — веры мало. И много их! Кадило носит отдельный человек, под ногами мешается — и сыт.