Спартанский лев
Шрифт:
Усевшись, послы принялись наперебой рассказывать Леониду всё, что знали о вооружении персов, об их коннице и пехоте, о том, как персы сражаются, штурмуют города и располагаются станом в открытом поле. Многому из сказанного послы были сами свидетелями, многое узнали от очевидцев, принуждённых воевать на стороне персов, либо от тех, кто сражался с ними во время Ионийского восстания.
Выпив вина, послы стали ещё более разговорчивыми. Они предлагали Леониду не просто избавить Родос и Кос от засилья варваров, но привести спартанцев в Азию, пройти все финикийское побережье, захватив там крупные города. И идти дальше — на Дамаск и
Леонид хоть и держал в руках чашу с вином, однако пригубил из неё всего раза два. Он внимательно слушал. И хотя лицо царя было невозмутимо, горящие воинственным блеском глаза выдавали его потаённые мысли.
— Я не властен объявлять войну, ибо по закону царь в Лакедемоне скорее полководец, нежели правитель, — сказал Леонид послам перед тем, как расстаться с ними. — Но я сделаю всё, чтобы убедить эфоров послать спартанское войско на Родос.
Подтверждением того, что эфоры не собираются помогать родосцам изгнать персов с их острова, стали не только долгие сборы священного посольства в Дельфы, но и то, что по пути туда спартанские феоры [88] на несколько дней задержались в Немее, чтобы посмотреть на состязания атлетов и ристания колесниц. Спартанцы, приехавшие в Немею вместе со своими атлетами, были удивлены и возмущены поведением своих феоров. На недовольные замечания глава священного посольства ответил, что в зимнюю пору спартанское войско добраться до Родоса всё равно не сможет из-за бушующих на море штормов, поэтому и торопиться в Дельфы нет особой надобности.
88
Феоры — священные послы, посылаемые за оракулом в любое из общегреческих святилищ.
Всем было понятно, что феоры позволяют себе такие вольности с ведома эфоров, точнее, по тайному повелению эфора-эпонима. Ведь главой священного посольства был двоюродный брат Евксинефта.
Присутствие среди зрителей Симонида приводило Леарха в сильнейшее волнение, ибо он знал от Горго об её просьбе к поэту. Из-за волнения на предварительном забеге Леарх с трудом пришёл третьим. Педономы лишь сокрушённо качали головами, не понимая, что происходит.
Перед главным забегом к Леарху неожиданно пришёл Симонид и сообщил, что уже сочинил первые строки эпиникии в его честь.
— Если ты достоин Горго, то победишь. Я думаю, что ты её достоин, — сказал Леарху Симонид, так чтобы этого никто не слышал.
Услышанное преисполнило Леарха такой решимости стать первым, словно от этого зависела жизнь Горго. В глубине души он опасался, что царица отвернётся от него, если он сейчас проиграет.
Выйдя на беговую дорожку, Леарх не чувствовал пронизывающего ветра, не слышал гула трибун. Его внимание было сосредоточено только на соперниках и на распорядителях забега, облачённых в красные хитоны, с палками в руках. Этими палками били бегунов, которые слишком рано срывались с места.
Сигнал, поданный громким голосом, сделал Леарха подобным стреле, сорвавшейся с тугой тетивы. Он не замешкался ни на секунду, и это позволило ему сразу вырваться вперёд. Из шестерых бегунов только Леарх и коринфянин Сокл сразу стали лидерами. Уже пробежав половину дистанции, Леарх собрал все свои силы, чтобы
Распорядители забега долго решали, кому отдать первое Место. Двух победителей быть не могло.
Леарх едва не лишился чувств от радости, когда глашатай объявил его победителем в двойном беге.
Под приветственные крики зрителей, среди которых было немало спартанцев, голову Леарха увенчали венком из сухого сельдерея, а в руку дали пальмовую ветвь.
Размахивая ветвью, он пробежал почётный круг по стадию. В голове стучала одна и та же мысль: «Я достоин Горго! Достоин! Достоин!!!»
В ристании колесниц победила запряжка, принадлежавшая Клеомброту, брату Леонида.
Симониду пришлось написать две эпиникии. Одну в честь Леарха, другую в честь лошадей Клеомброта.
В Спарте обе сочинённые поэтом эпиникии были исполнены мужским и женским хором на главной площади при большом стечении народа.
Начавшиеся торжества неожиданно омрачились смертью глашатая, испустившего дух в тот момент, когда колесница Клеомброта с находившимся в ней Леархом появилась на площади во главе торжественной процессии. Скончавшийся глашатай был братом первой жены Леонида. Из-за этого всем родственникам умершего пришлось покинуть праздник, так как, по обычаю, им надлежало на десять дней облачиться в траур.
Чтобы как-то сгладить случившееся несчастье, врачи по повелению эфоров объявили народу, что умерший глашатай Доримах, сын Феасида, и прежде страдал горловым кровотечением из-за некогда перенесённой им болотной лихорадки. Несмотря на это, многие спартанцы узрели в смерти глашатая Доримаха дурной знак. Кому-то же это и вовсе показалось зловещим знаком богов.
Доставили хлопот и родосские послы.
В разгар веселья, когда на площади перед герусией при огромном стечении зрителей происходили состязания мужских и женских хоров, также показывали своё искусство юные танцоры, мальчики и девочки, родосцы появились в толпе и сразу обратили на себя внимание. Один из них был наряжен как перс, а другой изображал раба-эллина. Родосец, одетый персом, хлестал плетью своего товарища, одетого рабом, пинал его ногами, таскал за волосы. Всё это действо сопровождалось отборной бранью на некой смеси из азиатских наречий, мимикой и жестикуляцией, красноречиво показывающими, что, покуда спартанцы предаются веселью, варвары на Родосе притесняют эллинов как хотят.
Дабы привлечь к себе внимание побольше, родосцы прошли туда, где на небольшом возвышении восседали эфоры. Родосец, изображавший раба, принялся хватать эфоров за колени и громко умолять избавить его народ от персидского гнёта.
Эфоры были смущены и раздосадованы. Применить против родосцев силу они не имели права, поскольку послы считались людьми неприкосновенными. Как блюстители власти и порядка эфоры вполне могли бы приструнить родосцев силою своего авторитета, но это неизбежно нарушило бы праздничное действо, чего, собственно, и добивались настырные послы. Эфоры понимали: родосцам стало известно, что спартанские феоры умышленно задержались на Немейских играх. Видимо, это обстоятельство и вывело из себя послов, толкнув их на крайность.