Спартак
Шрифт:
— А знаешь, Спартак, что с того дня как я тебя впервые увидел более месяца тому назад, ты стал словно нежнее и красивее?.. Извини меня, пожалуй, можно даже сказать, женственнее.., но только это слово к тебе не подходит…
Тут Эномай замолчал, так как Спартак, заметно побледнев, прошептал так тихо, что великан услышал неясный звук, но не разобрал слов:
— Но боги!.. А как же она?..
И несчастный рудиарий, которого любовь к свободе, братская привязанность к угнетенным и надежда на победу заставили на время забыть обо всем, стоял теперь, подавленный тяжестью
Молчание длилось долго. Спартак не говорил ни слова, погруженный в мучительные мысли. Эномай грустно глядел на страдания рудиария.
Наконец германец сказал голосом, который он всячески старался сделать мягким и сердечным:
— Итак, ты нас покидаешь, Спартак?..
— О, никогда!., никогда!.. — воскликнул фракиец, дрожа и поднимая на Эномая ясные голубые глаза, которые наполнились слезами. — Я скорее оставлю мою сестру, оставлю скорее…
Он на миг остановился, а затем продолжал:
— Я оставлю все.., все.., но не дело угнетенных, дело рабов, покинутых всеми… Никогда!.. Никогда!..
И после новой короткой паузы, прибавил:
— Не надо мешкать, Эномай, иди за мной. Хотя сегодня день глубочайшего траура для этого дома, мы найдем в кухне Суллы чем подкрепить тебя; но никому ни одного слова о нашем Союзе, ни одной вспышки гнева, ни одного проклятия!..
И с этими словами Спартак повел гладиатора к дворцу.
Двенадцать дней спустя после опубликования сенатского декрета об оказании за счет государства торжественных царских почестей Луцию Корнелию Сулле, похоронное шествие двинулось из виллы диктатора по направлению к Риму.
Со всех концов Италии съехались люди почтить покойного. Когда погребальная колесница двинулась из Кум, ее сопровождали кроме консула Лутация Катула, двухсот сенаторов у такого же числа римских всадников, все патриции из Кум, Капуи, Байев, Геркуланума, Неаполя, Помпей, Путеслы, Летернума и из остальных городов и деревень Кампаньи, представители всех муниципий и городов Италии, двадцать четыре ликтора, консульские знамена, орлы всех легионов, сражавшихся за Суллу, около пятидесяти тысяч легионеров, прибывших при оружии, чтобы отдать последние почести своему непобедимому вождю, и много тысяч отпущенников из Рима, одетых в траурную одежду, многочисленные отряды трубачей, флейтистов и цитристов, тысяч матрон в серых тогах и в самом строгом трауре, бесчисленные толпы народа, которые пришли в Кумы из разных мест Италии.
За колесницей, на которой лежало надушенное бальзамом, мазями и ароматами, завернутое в золотисто-багряный императорский плащ тело диктатора, следовали в темных тогах Фауст и Фауста, дети Суллы от Цецилии Метеллы, Валерия и Гортензий и другие родственники, великое множество отпущенников и слуг; все они стремились показать свою безутешную печаль.
Десять дней продолжалось медленное шествие. В каждом селении, в каждом городе к нему присоединялись новые люди, увеличивая торжественность и пышность процессии.
Около десяти тысяч римлян вышло из города на Аппиеву дорогу навстречу похоронному шествию,
Когда кортеж достиг Капуанских ворот, распорядитель похорон стал наводить порядок, чтобы еще увеличить великолепие церемонии. И спустя несколько часов кортеж вступил в город в следующем порядке:
Впереди всех, в сопровождении двенадцати ликторов в черных одеяниях шел десигнатор, то есть распорядитель похорон. За ним — группа музыкантов, игравших на длинных погребальных флейтах, а за ними следовало более пятисот плакальщиц, одетых в траур. Они, заливаясь слезами, вырывали себе волосы и во весь голос прославляли подвиги и добродетели покойного.
И так как десигнатор предупредил плакальщиц, что для этих похорон государственная казна будет сверх меры щедра, то слезы, проливаемые ими по Сулле, были безутешны, плач, казалось, шел от самого сердца, а добродетели экс-диктатора Рима были, по словам плакальщиц, таковы, что все добродетели Камилла и Цинцинната, Фабриция и Фабия Максима, Катона Сципиона, вместе взятые, были ниже, чем добродетели Суллы.
Новая группа музыкантов шла за плакальщицами и наполняла воздух печальными мелодиями, а за музыкантами несли более двух тысяч спешно изготовленных золотых венков и дары от городов и легионов, сражавшихся за Суллу.
Затем следовал виктимарии, который должен был зарезать у костра наиболее любимых животных покойного.
За виктимарием слуги несли изображения предков Луция Корнелия Суллы, трофеи его побед в Греции, Азии и в италийских войнах, боевые награды, им заслуженные: венки, цепи.
Потом новая группа музыкантов, а за нею — Метробий, который был загримирован так, чтобы возможно больше походить на своего умершего друга, одет в его одежду, украшен его знаками отличия; ему была поручена роль актера, который должен был изображать покойного, каким он был в жизни.
Непосредственно позади Метробия, на которого жадно глазела толпа, рассыпавшаяся вдоль дороги, следовали сплошь отделанные золотом и драгоценными камнями носилки. Их несли на плечах, сменяясь по очереди, наиболее молодые и сильные сенаторы. На этих носилках покоилось тело Луция Корнелия Суллы, покрытое богатейшими императорскими регалиями; за носилками шли самые близкие родственники и любимые слуги умершего.
За родственниками, сопровождая тело победителя Митридата, следовали все коллегии жрецов.
Позади жрецов шел Сенат, всадники, наиболее знатные патрицианки и горожанки и бесчисленная толпа граждан, а за ними слуги и рабы покойного. Последние вели его боевого коня, его собак и других животных, которых предстояло принести в жертву во время сожжения трупа.
В конце шествовали легионы, сражавшиеся под начальством Суллы и представлявшие внушительное и хорошо дисциплинированное войско Шествие проследовало в Форум, где в курии, прямо против ростры был поставлен саркофаг Суллы.
Здесь ораторы говорили надгробные речи; эти речи сопровождались плачем и причитаниями всех, кто принадлежал к партии олигархии. Затем в прежнем же порядке кортеж двинулся дальше, по направлению к Марсову Полю.