Созерцая собак
Шрифт:
Понятное дело, что этим он только усугубил происшедшее.
И хотя мне ясен весь идиотизм его поведения, я полностью понимаю этого человека и симпатизирую ему.
Я записал этот случай, потому что он внезапно мне вспомнился.
Надеюсь, вы догадываетесь, что обычно я читаю не эти бульварные газетенки, а литературу совсем иного рода.
Мне всегда так хотелось быть хорошим человеком, но я постоянно чувствую себя последним убийцей.
А может быть, я правда «убил»? Все зависит от того, как смотреть на вещи. На
Всему свое время, любил повторять мой отец.
За моим окном на дереве сидит птица, ее силуэт отчетливо виден среди обледенелых ветвей, мне кажется, будто она смотрит на меня. У меня часто возникает чувство, будто звери хотят что-то сказать мне своим взглядом, они хотят передать мне послание, которого мне не понять, послание из страны, в которую мне так хочется попасть, что от желания сводит скулы.
Я очень боялся смерти, а теперь — даже не знаю, наверное, все из-за того, что меня мучает стыд.
Вот и птица оторвалась от ветки. Помню, когда Элла была у меня весной, начались заморозки.
Я тогда еще выразил надежду, что листва, которая едва проступила на деревьях, не погибнет от холода. Элла стала с жаром объяснять мне, что у дерева есть по крайней мере еще один запас почек, которые могут заменить те, что, возможно, умрут.
Помню, она говорила с почти религиозным трепетом, и это меня раздражало. У человека и вправду может быть в голосе что-то религиозное, когда он говорит о природе, но почему-то только в некоторых случаях.
Напомню, к примеру, что большая белая акула, ужаснейшая из хищников, имеет про запас шесть рядов зубов, расположенных позади рабочих зубов. Но никто не упоминает об этом факте с тем же трепетом, с каким можно размышлять о первых листиках.
Прошлой зимой стояли страшные холода. По радио даже говорили, что, возможно, на Скандинавию надвигается новый ледниковый период. Все зависит от того, изменит ли Гольфстрим свое течение. Помню, я выслушивал эти теории довольно-таки равнодушно. Ведь время от времени климат меняется.
Я даже сказал об этом Элле в одну из наших первых встреч.
«Знаешь ли ты, что на нас надвигается новый ледниковый период?» — спросил я.
Она так хохотала, будто я пошутил.
Помню, когда я был маленьким, то боялся вулканов. И мне бесполезно было объяснять, что в наших краях этого природного феномена не существует.
Я боялся извержения вулкана, и никакие аргументы на меня не действовали.
Надо написать о том, как мы с Эллой начали общаться.
Разумеется, она была слегка удивлена, что я позвонил ей спустя так много времени. Я объяснил все как есть: что нашел вдруг бумажку с ее телефоном, которую долгое время считал бесследно исчезнувшей.
Затем мы договорились о встрече, а после этого встречались еще несколько раз, прежде чем между нами установились более тесные отношения.
Меня всегда удивляло и смущало только одно: каждую нашу встречу Элла казалась мне совсем иной,
Сначала, когда мы условились о встрече возле Национального музея, я ждал, что сейчас увижу женщину в стиле хиппи, какой я увидел ее в парке, то есть своего рода дурнушку с чертами блаженной.
И вдруг оказалось, что она удивительно хороша. Волосы с рыжим оттенком собраны в хвост, на лице макияж, элегантный наряд. Приятные манеры, весь ее облик дышит одухотворенностью.
Я был очарован и предложил встретиться еще раз, «на нейтральной территории», мы решили, что прогулка вдоль Карлбергского канала — это то, что нам нужно.
Идея принадлежала ей — думаю, она предложила Карлбергский канал потому, что жила неподалеку, но тогда мне это в голову не пришло.
В тот февральский день, когда мы задумали нашу прогулку, холода отступили, и погода была ужасно сырая. Элла встретила меня возле Санкт-Эриксплан, ненакрашенная, в платке, в «стеганой куртке» и в резиновых сапогах редкостного уродства.
Я едва смог узнать ее.
С самого начала я был в плохом настроении, на моих лучших зимних ботинках порвался шнурок, и мне пришлось искать старые, которые промокали — особенно один из них.
Прогулка получилась печальная, потому что говорить нам было решительно не о чем. Меня ужасно коробили ее одежда и весь внешний вид, но еще больше я мучился из-за холодной воды, затекавшей в ботинок.
В конце концов я сказал ей, что это невыносимо. И тогда она предложила мне просушить носок и ботинок возле камина у нее дома, поскольку жила поблизости, на Биркагатан. Она описывала его так: старинный зеленый камин с раскаленными прутьями, сейчас таких больше не делают.
Думаю, это описание прозвучало настолько заманчиво, что я с благодарностью согласился. Мы с отцом грелись в точности возле такого камина, когда зимой отправлялись кататься на лыжах, ведь мама и Торгни не любили «спортивных прогулок».
Обстановка у Эллы дома не произвела на меня должного впечатления. В качестве хобби она увлекалась аппликацией. Это так «женственно» и, по-моему, довольно наивно: русалки, хульдры, сказочные замки и тому подобное.
К несчастью, у меня критический глаз, особенно в отношении всего, что касается искусства. Собственно говоря, я не отрицаю того факта, что любые вкусы имеют право на существование, и сам я считаю себя человеком в высшей степени толерантным, но все же у меня есть «эстетическое чувство», от этого никуда не денешься.
То же и с музыкой: от отца я унаследовал абсолютный слух, который, к несчастью, позволяет мне наслаждаться исключительно игрой профессиональных музыкантов. Я упоминаю об этом потому, что у Эллы было электрическое пианино, и, когда я необдуманно спросил, как звучит этот инструмент, она довольно неловко исполнила на нем «битловскую песню», чем немало меня смутила.
Все эти происшествия привели меня в скверное расположение духа.
К тому же Элла дала мне пару женских махровых носков ярко-красного цвета, чтобы я не замерз в ожидании, пока высохнут мои собственные.