Созерцатель
Шрифт:
— Не знаю. Может быть, нет. Не люблю, когда смешивают сопли со слезами жалости. Впрочем, все стихи одинаковы.
— Ты так жестока к людям?
— Они сами к себе таковы. Я видела, как умирают бездомные животные и бездомные люди... А кругом были остальные, сытые и довольные. — Убить человека страшно, но не безнадежно. Этот рубеж я уже перешла... Так почему мы не спим?
— Сейчас мы находимся в пределах информационного канала запредельной цивилизации.
— Хорошенькое дельце, — она громко зевнула, обнажив обойму ровных белых
— Насыщение бездеятельного сознания нерезультативно.
— А что это мне даст? Шоколадку под подушку? И как ты определишь, когда они меня заканализируют под завязку?
— Минут через пять пойдешь спать. В три пополуночи. Сеанс будет закончен.
— И что тогда? Я буду знать высшую математику? Интегралы и дифференциалы?
— Зачем тебе это? Мудрость стекается в другие единицы измерения. Это суперзнание, и оно не может быть описано языком обыденности.
— Обыденности, — снова зевнула она, — обыдленности, оболденности. Во младенчестве, помню, я любила играть словами в слова.
— Ты знаешь, сколько тебе лет?
— Да. Тысяча лет до вашей эры. Плюс физиологический возраст. Четырнадцать с половиной или около того. Весь этот твой внешний мир я уже видела и знаю, и теперь только иногда вспоминаю, что же здесь изменилось и какими стали люди...
— Ты страшный человек, девочка. Слишком интеллектуализирована. Тебя в детстве не опоили умственным коктейлем?
Она помотала головой. Короткие волосы расплескались по щекам.
— Этот коктейль сейчас для немногих. Для начальства и для богатых. Да и зачем? У меня голова и без него крепкая.
— Возможно, но тебе трудно непосредственно радоваться жизни, как радуются щенки и котята. Тебе мешает твоя голова.
— Не голова мне мешает, а что-то другое.
— Что же? — спросил он насмешливо.
— Это тайна! — она сделала большие глаза, блестящие от светящейся ночи, глядящей в окно.
Иван рассмеялся: этот цыпленок играет во взрослую курицу.
— Давай-ка спать, подруга.
— Они уже не придут?
— Кто?
— Твои космические братья, — улыбнулась она хитро. — Я знаю, ты ждешь их каждый вечер, рассматриваешь в небе и пытаешься впитать оттуда твою затерянную цивилизацию.
— Сегодня они снова не пришли.
— Жаль, — вздохнула она. — А так хочется посмотреть на этих зелененьких. И чтобы они всех нас поумнели... Тогда отнеси меня в постель.
Он поднял весь этот закутанный комок и понес в постель. Развернул одеяло и, смеясь, вытряхнул. Она юркнула под одеяло, быстро разделась, выкинула одежду и блаженно вытянулась. Посмотрела внимательно и пристально на портрет бородатого генерала, кивнула ему.
— Bonne nuit, grand-p re.
Иван проследил за ее взглядом: генерал улыбался едва заметно и томно.
— Он хранит мои сны, — сказала Алина и без всякого перехода предложила:
— Почему бы тебе не переспать с Сюзанной?
Иван
— Что ты молчишь? — настаивала она, поглядывая на него и пытаясь поймать его взгляд. — Сюзанна даже очень и очень ничего. Грудь, живот, бедра. Все при всем.
— Откуда ты знаешь? — выдавил он из себя.
— Я была с ней в бане с бассейном. И попка у нее аппетитная.
— Прекрати.
— Подумай, Гранжан. Потом мне расскажешь.
Она помолчала, потом медленно стянула с себя одеяло до пупка.
— Смотри-ка, у меня выросла грудь, — она рассматривала себя. — Тебе нравится моя грудь?
— Я в восторге от этого, — пробурчал Иван, расстилая себе постель на топчане возле двери.
— Да ты не смотришь. А мне Сюзанна говорила, что у меня грудь, как у Дианы в полнолуние. Ну... может быть, и не совсем такая, но потом будет, как у Дианы... Слушай, а почему ты меня не соблазняешь? Это ж так красиво, — одинокая ночь, мужчина и девочка с прелестной грудью...
— Прекрати говорить глупости.
— Ах, Гранжан. Какой ты буржуазный! — она снова укрылась до подбородка. — Скажи, а бывают после вторичных половых признаков третичные?
— Бывают. Это когда все стирается, и не понять, кто есть кто и что есть что.
— Поцелуй меня на ночь, — сказала она. Он подошел и прикоснулся жесткими губами к ее лбу. В ее глазах копился затаенный, как признание, сон. — Сейчас, — проговорила она, погружаясь в забытье, — сейчас я поплыву... на серебряных... колокольных звонах...
— Бедный ты мой большевичок, — говорила горничная, выводя из гостиной в спальню Александра Вениаминовича, огрузневшего от выпитого.
Доктор, которого она только что выпроводила за дверь, пытался ущипнуть ее за грудь и всякий раз промахивался и, наконец, едва ворочая языком, проговорил:
— Золотко самоварное, вы сейчас ублажите хозяина...
— Без вас знаю, что мне делать, — сухо улыбалась горничная, — мне за все платят.
— И чу-удненько, — доктор покачивался, пытаясь ухватиться за дверной косяк, — у твоего хозяина... как результат вирусного дебилизма... есть проблемы не только в политике, но и в сексуальной сфере тоже... у него в спальне есть чудный прибор... мечта импотента...
— Всего доброго, — горничная решительно и твердо поворачивала доктора за плечи лицом к двери, — благодарим за внимание, приходите еще.
Она закрыла дверь и вернулась к хозяину.
— Вот так, потихоньку, — уговаривала она, придерживая хозяина за талию. Он шел с трудом: шаг вперед, два назад, принимался жестикулировать, но голову держал прямо и взгляд устремлял к неведомой цели и в словах не путался, и какую-то важную мысль хранил любовно, как личное оружие.
— Страх — это неопределенность, растянутая во времени, — говорил он. — Я так и объяснял этому мерзавцу. Страх — ежедневно возобновляемое отупление. Пигментные пятна души.