Созерцатель
Шрифт:
— Кончай тарахтеть, — перебил старший. — Как узнали, что в армию, первым делом к тебе.
— Да, обезлюдела земля. Спасибо, что зашли, не забыли.
— Подожди, — сказал старший. — Стоим и думаем: идти не к кому, только к тебе. Росли вместе, дрались вместе. Ты стал как родной.
— Третий двойняшка, — утерпел младший.
— Вот-вот. Кого знаем лучше остальных в поселке? Тебя. С кем жальче расставаться? С тобой.
— Спасибо, ребята. Кто еще уходит в армию? — спросил я.
— Идем мы, потом трое с механического, потом один из столярки, знаешь, рыжий такой, у него брат в прошлом году
— Слушай, — сказал младший, — бросай ты свой университет. Разве это жизнь — над книгами сохнуть? Головой работать надо. Айда с нами в Морфлот. До свиданья, мама, не горюй. Наедим морду шире плеч и каждое утро — с голым торсом по мокрому пирсу. Да, — вспомнил он и положил на стол мой нож, потерянный на берегу. — Не теряй, — осклабился он.
Я подвинул нож к нему.
— Возьми на память. Я тебя не сильно поцарапал?
— Нормально, — расплылся младший. — Видишь, концы не отдал.
— Тебе я другой достану и пришлю, — сказал я старшему.
— Спасибо. Ты настоящий. Чего мы всю жизнь дрались?
— У него была вызывающая внешность. Так и хотелось по хохотальнику съездить.
— А теперь не хочется?
— Пригляделись. У всех нас рыла одним пятаком.
— Спасибо, ребята. Я вас буду уважать.
— И мы тебя уважаем. Махаешься круто и плаваешь классно. Зря ты в университет пошел. Это у тебя книги по-каковски?
— На латинском.
— Скажи что-нибудь по-ихнему.
— Радости часто бывают началом нашей печали.
— Во здорово, — восхитился младший. — Даже я понимаю. Это когда пьешь за столом, а блюешь в вытрезвиловке. Еще что-нибудь.
— Счастлив, кто мог постигнуть причины событий.
— Бодает! Наизусть шпарит!
— Хорошие вы ребята, — сказал я, — надо бы чего-нибудь выпить.
— В нашем магазине обед.
— А мотоцикл где?
— На улице внизу.
— Тогда поехали, поищем в другом месте.
— А нога? — спросил старший.
— Доберемся. Сяду боком, а ты правь посередке, чтобы я столбы на сбивал.
— Поезжайте, — сказал младший, — а я полежу, почитаю. У тебя есть про любовь? Очень меня это интересует.
— Дура, — сказал старший, — тебе уже умственное пора читать.
Я взял костыль и вприпрыжку стал спускаться по лестнице за близнецом. У него была крепкая шея, на нее падали длинные вьющиеся волосы. Жаль, что их остригут.
На улице было ветрено и пыльно. Возле парадного у стены грелась на последнем солнце бабка с первого этажа.
— Куда ты, поломатый! — завопила она, увидев, что я забираюсь на мотоцикл. — Расшибетесь, идолы! Ишь, чего надумали с тарахтелкой! Вот я околотошному скажу! Он мотоцикл-те отберет! Окаянные!
Я обнял близнеца за талию, мы лихо обогнули дом, подкатили к шоссе и остановились, пропуская вереницу грузовиков, везущих в город кирпич.
— Ветерок-то? — сказал старший. — Чуешь? Сейчас самый клёв.
— Да, ветер в порядке. Северо-западный. Рыба дуреет от него.
— Хочешь, — сказал старший, — на этих днях сходим на моторке на Ладогу? У меня есть хитрые блёсны. Рыба с ходу берет. Я тебе их оставлю.
— Обязательно сходим. Жалко, что вы уходите, — сказал я. — Из всех, с кем начинали расти, никого не осталось. Один я.
— Это
Всё это происходило давно, когда ветер бывал гораздо сильнее, как всё, что относится к прежним временам, но зато до города ходила не электричка, а паровик. Он с натугой тащил старые вагоны. Зимой они не отапливались, на окнах намерзал слой льда в палец толщиной, и самым теплым местом была верхняя полка, где скапливались запахи сырой шерсти, пота и табачного дыма, и можно забраться на верхнюю полку и, не закрывая глаз, потому что вагон освещался одной лампочкой, лежать в полутьме, думать про что-нибудь и верить, что жизнь еще никогда не кончится.
1963
ПриТчуды
Благодарю ненавидящих,
ибо иссушают жаждой добра.
Благодарю любящих,
ибо утоляют эту жажду
Однажды в разгар детства, когда небо полыхало синим пламенем, я брел босиком по дну холодного лесного ручья в глубь ускользающей таинственной темноты. Мир жил волшебен: солнце протискивалось сквозь кроны дерев с трудом и внезапно, и счастливо. Лучи падали прямо вниз, и плоские камни на дне ручья загорались живым серебром. Иногда ветви нависали низко, и мне приходилось пригибаться на корточки. Неожиданно деревья расступились, и я увидел поляну, а дальше ручей вновь проскальзывал в ворота накренившихся стволов. На поляне сидел старик и смотрел на воду.
— Что ты тут делаешь? — спросил я, останавливаясь. Я поднял окоченевшую ногу и прижал ступню к теплой ляжке. Старик посмотрел на деревянную саблю у меня на боку. Не знаю, за кого он меня принял.
— Я потерял себя и хочу найти.
— Хо! — сказал я, опуская ногу и поднимая другую, чтобы отогреть. — Сидя ничего не найдешь. А я разбойник и ищу заколдованное сокровище.
— Значит, мы делаем одно дело.
— Глупости, — ответил я и пошлепал дальше. Прежде чем нырнуть под ветви, я оглянулся. Старик смотрел на меня.
— Когда найдешь, возвращайся, чтобы рассказать.
С тех пор я иду. Я ушел так далеко, что забыл дорогу назад.
ДРАКОН
В одной местности после землетрясения открылся в горах чудесный источник: кто пил из него, обращался в музыканта, поэта или художника. И поколения жителей, сменяясь на пути времени, становились более впечатлительными, утонченными и слабыми. И хотя окрестности покрылись скульптурами, а на дорогах и в пещерах трепетали возвышенные стихи и укачливые мелодии, жизнь, пресыщенная наслаждением, выцветала и люди тускнели.