Созерцатель
Шрифт:
— Черт побери, что же делать?
— Не знаю, милый. Мне тоже страшно стало, когда я это выяснила. И я жертвовать не знаю, как.
— Про это я тебе расскажу. Допустим, существует некая женщина, скажем, ты. Сначала мы ее слегка целуем...
— Ты говоришь «мы». Разве ты со мной не один?
— Это фигуральное «мы». Сейчас во мне символизировано наличное мужское население планеты.
— И негры?
— Что за глупости! Ты же видишь, я белый мужчина.
— Не вижу, у меня глаза закрыты. А где поцелуй?
— Извини, прелесть моя, вот он, легкий и ненавязчивый. Как мотылек на лепесток.
— Конечно, нет. Натуральная кожа. Еще одного мотылька, пожалуйста, а то прежний улетел. Это уже начинается жертва?
— Нет, это пока вопрощание богов.
— Тогда вопроси их еще разок. Спасибо, милый. Они, наверное, оглохли. Попробуй громче. Как хорошо. Но они все равно безответны. Давай вместе. Наконец-то. Я их слышу, милый. Они требуют немедленной жертвы.
— Милый, я успею до рассвета принести еще одну жертву?
— Конечно, и не одну.
— Богов там много?
— Как кур на насесте. И каждой требуется жертва.
— И богиням?
— Им в первую очередь. Иначе начнут скандалить.
— Тогда я спокойна. Все-таки с богами надо быть в хороших отношениях, мало ли что? Одного мотылька, пожалуйста. А это вопрос вдогонку первому. Нет, милый, подожди, ответа пока еще не было.
— Хорошо, тогда пусть они подумают. Расскажи про слепую веру, которая всем мешает.
— Значит, так, милый, слушай. Жила-была слепая вера, к тому же косенькая — глазки в кучку. И с шейкой какие-то нелады. Шейка была набок скошена.
— Бедняга. Получала пенсию по инвалидности?
— Глупый. Какая пенсия в сказке?
— Действительно. А отчего глаза в кучку?
— Она пыталась высмотреть, что впереди, и все сразу. Такая настырная, просто ужас. И все ей казалось, что она одна все видит и все знает. Ей верили, и она командовала: идите туда-то и делайте то-то. Шли и делали. И ничего из этого не выделывалось. И она всем врала, такая непереносимая лгунья. Потом ее многие раскусили. А когда раскусили, то внутри — и сказать противно.
— А зачем ей было врать и всякое такое?
— Вот здесь самый хитрый фокус и прячется. Дело в том, что слепая вера бессмертна и невозможно плодовита. Расплодилась она по всей земле. Живет она у англичан и у китайцев, у французов и у вас процветает. Везде она и всем мешает. Ко всяким условиям приспосабливается. Куда не толкнешься, везде она, злобная. Говорят, если человечество уничтожит себя в войне, то останутся лишь пауки, крысы и слепая вера. А из всего этого снова люди появятся и все начнется сначала.
— Может, ее... того? ликвидировать?
— В том-то и беда, что никто не знает, как ее «того».
— Грустная история. Расскажи про себялюбие.
— Это ужасно, милый. Себялюбие — представляешь? — когда ты любишь сам себя и я люблю сама себя, и все друг друга ненавидят. Ничего грустнее нет... Тише... Так и есть. Да слышу, слышу! Милый, боги опять требуют жертвы...
— Милый, тебе кто-нибудь говорил такие слова?
— Впервые слышу. Даже не пойму, что они значат.
— Ты устал?
— Нет, свеж и бодр, как утренняя заря. Что было дальше?
— Слушай... Тогда ложь, дочь скудоумия и слепой веры, приходит к королю и говорит: «Я знаю, как ты можешь сделать свой народ счастливым
— Одна пестренькая не спит, ждет своей жертвы. А что случилось с королем?
— Ты хотел спросить — с народом? Король, в конце концов, перешел в иное бытие, а народ четыре по сорок годов жил в довольстве и трудовых песнях, а затем все блистательно развалилось, как говорила П. П., потому что сущность не терпит затворничества в видимости. И тогда произошел прыжок из царства банальности в королевство пошлости.
— Ну и задурила тебя бабуся!
— Пусть забавляется, мне не жалко. Тише... Чайки кричат.
— Зачем ты хочешь с ними улететь?
— Это они со мной. Я — домой, они — в гости. Ты слышишь? И пестрая курица квохчет.
18
— Машенька! Кирюшенька! Милые вы мои! — Гоша открыл дверь и распахнулся для объятий. — Мадам, ручку! Боже, как вы прелестны, Машенька! Привет, старина. Проходите, славные мои. Голубушка, если зануда Кирюшенька когда-нибудь вам надоест, вы только подайте мне знак, значок-с, и я тотчас развожусь со своей невестой... простите, уже с женой... или нет, пардон, она невеста де факто и жена де юре, или наоборот, не помню. Короче: как только — так сразу. Мы с вами берем горячие крылья и — в Барселону! Вы бывали в Барселоне? — Гоша прижал руку к сердцу и хриплым тенором пропел. — Mi corazon espera tambien. Барынька, барынька, неподшита, старенька. — Гоша крутанулся на пятке. — Прелестница, позвольте приложиться к ручке-с. Благодарю вас. Прошу-с, господа, в горницу. Вся компания в сборе и вся — теплая.
Мария и К. М. прошли в большую комнату. За круглым столом под широкими розовым абажуром сидели П. П. и Начтов.
— Гоша, поздравляю! — Мария привстала на цыпочки и чмокнула черную бороду. — Это вам.
— Что это? О! спасибо, голубушка. Трубка? Черт побери, да с такой трубкой и на улице не покажешься, тотчас ограбят. Вот это да! Настоящая аглицкая трубка!
— Где жена де факто? — спросил К. М.
— Под арестом. Представляете, Машенька, выходим мы из церкви после венчания. Невеста — в шикарном белом от Кардена, я — в ослепительно черном от него же. Счастливые, красивые. Толпа гудит. На углу — духовой оркестр. Изо всех окон — флаги, головы и свадебные марши. С колокольни — звон. И вот среди всего этого торжества вдруг вижу: какой-то усатый балтфлотовец подмигивает моей невесте, а она ему улыбается! Ну, я, натурально, сдержался, прямо окаменел, даже борода инеем покрылась... Привез невесту домой, хотел застрелить, а потом закрыл в той комнате.