Создатели
Шрифт:
Поначалу это удавалось.
Но не сегодня.
Роза снова летела. Только вот сегодня пейзаж был отнюдь не из тех, что она бы выбрала. Серая безжизненная пустыня, становящаяся все более серой. И все более безжизненной. Как будто кто-то забирал эссенцию живого прямо из воздуха, делая его мертвой материей. Этот воздух можно было вдыхать и выдыхать, но им нельзя было дышать.
А еще — этот воздух начинал управлять ее полетом. Роза не могла свернуть, как ни пыталась. Ее тянуло, упорно тянуло в одну и ту же сторону, куда-то в глубь этой безжизненности, в глубь серости. Туда, где, она
Она знала, поэтому пыталась повернуть, выгребала то вправо, то влево, но ее упорно затягивало все глубже. Пыталась тормозить, грести в обратную сторону, максимально увеличить сопротивление этому движению, но время в этом мире не имело значения.
Роза пыталась проснуться. Но снотворное, позволявшее почти месяц провести без этих снов, сыграло дурную шутку — она спала слишком крепко, чтобы суметь управлять собой из сна. Сна с пугающе реалистичным приближением смерти.
На своей кровати, при свете ночника, который она недавно перестала выключать, Роза металась по кровати, выпростав из-под одеяла руки, потом ноги, мотала головой, что-то бормотала. Но снотворное держало цепко, и рядом не было никого, кто выдернул бы женщину из ее кошмара. На дворе по-прежнему стоял двадцать первый век и создавал для современной женщины все условия, чтобы прекрасно провести жизнь.
И умереть.
Роза не хотела туда, в центр этой серости. Даже здесь, на подступах, с каждым выдохом серого безжизненного воздуха ей приходилось отдавать кусочек своей жизненной энергии, чтобы дышать. Небольшой таможенный сбор на каждый выдох. Она слабела с каждым движением легких, тускнела, переставала биться, как рыба, выдернутая из воды.
Но серость не дала ей просто задохнуться. Там, в центре серого мира, Роза увидела холм. Его легко было увидеть. Он выделялся, чернел на фоне окружающей серости. Черный холм, навевающий такой ужас, что в крови женщины забурлил адреналин, проясняя сознание. По крайней мере, во сне.
Холм тянул к себе, и с каждым новым вдохом мертвый воздух брал все большую пошлину за следующий выдох. Даже ее ужас стал холодным и безжизненным, но отчетливым.
В конце концов из Розы вытянули остатки жизни, словно вывернув ее наизнанку, выдергивая вместе с легкими остальные внутренности, последние силы. Душу.
Меркнущему сознанию почудилась темная фигура на вершине холма. Хотя, если бы это сознание еще кто-то мог разбудить и спросить, вряд ли бы Роза смогла подтвердить, что эта фигура действительно была.
Возможно, ее аналитический ум тут же придумал бы, что это не фигура, а всего лишь попытка одушевить свою беду, свою болезнь. Причину своей смерти.
Спасатели вскрыли квартиру через день. Подруги всполошились сразу, как только Роза не появилась на работе и на пятничных посиделках в кафе.
Патологоанатом провел над ее телом значительно больше времени просто потому, что никак не мог обнаружить причину смерти. Но обнаружил. В заключении он написал: острый ДВС-синдром. Это когда тромбы забивают даже не артерии или вены, а капилляры. На этом врач и успокоился, хотя его немного смутило то, что, судя по всему, ДВС-синдром был шоковый, а никаких видимых причин шока патологоанатом
Лекс
Он кое-что придумал.
Во-первых, объемная звездная карта стала еще и цветной. Лекс использовал всю палитру, чтобы обозначить сложной системой свое восприятие соседей. Михаил стал темно-зеленой звездой, а Каллиграф — светло-зеленой, с желтизной. Мусорщик, напротив, светился ярко-красным.
А еще звезды стали разными по размеру и яркости. Размер для Лекса теперь означал оценку силы звезды-соседа. А яркость — его потенциальную изощренность в использовании силы.
Самой яркой, самой красной и самой крупной звездой оставался Мусорщик. Даже Каллиграф, по мнению Лекса, светился чуть слабее. Хотя, с другой стороны, мальчик отнюдь не считал себя истиной в последней инстанции. Просто ему так было проще хоть как-то собрать все знания о соседях воедино.
В конце концов, удовлетворенный, Лекс отвел взгляд от карты. Теперь у него появилась еще одна дверь, но мир за ней только-только зарождался. Еще не был прорисован как следует. И ему не удастся его закончить прямо сейчас. Позже. Только после того, как он исполнит свою повинность-урок в мире Каллиграфа.
Учитель заставлял его повторять один и тот же символ снова и снова, без перерыва.
Рядом с каждой ивой, пока Лекса не было, он поставил столбик-держалку, на которую можно было повесить лоскут материи. Но пока все столбики были пустыми. Лекс еще ни разу не получил одобрение, разрешающее ему повторить то, что он делал, не на песке, а на бумаге — на материи.
Раз за разом Каллиграф мотал головой, и внезапно возникающий ветер сдувал очертания иероглифа с песка.
Иероглиф, казалось, был проще некуда, но у Лекса не получалось. Вернее, он считал, что все делает верно. И именно то, что он не мог даже понять, что делает не так и что именно не нравится учителю, не позволяло ему сдать экзамен.
Каллиграф запретил создавать новые деревья, пока под каждым не будет висеть кусок материи с законченным иероглифом. И четыре сиротливые ивы никак не могли дождаться, когда же они превратятся в аллею, ради которой создавались.
Иероглиф «воин» был прост и угловат. Два символа. Второй вообще выглядел проще некуда. Когда Каллиграф впервые нарисовал образец, Лекс и подумать не мог, что с его повторением возникнут хоть какие-то проблемы.
Только вот повторение, механическое воспроизведение Каллиграфа не устраивало. Он ничего не объяснял, но первые несколько попыток были отвергнуты с ходу, а мальчик мог поклясться, что начертанные на песке символы с фотографической точностью воспроизводят показанный ему вначале образец.
Или именно это и не устраивало мастера?..
Лекс прикрыл глаза и, прежде чем попробовать снова, в который уже раз, начать чертить знаки на песке, задумался.
Простое воспроизведение картинки, которую он запомнил, Каллиграф не принимал. Может быть, стоило дать волю своему воображению? Может быть, в этом и была его ошибка — попытка повторить символы, вместо того чтобы вложить в них что-то свое?