Союзник
Шрифт:
— Что?
— А ты не понял?
Теперь понял.
— Нет… — я усмехнулся нервно и как-то глупенько. — Нет, этого я делать не буду. Все, кроме этого, капитан!
— Я тебе не капитан, — отрезал он холодно. — Если не можешь сам, позови кого-нибудь. Без Гренэлиса у меня один путь.
Совсем чокнулся тут, и оно не мудрено. Бредовые поручения мне дает, даже слушать не хочу.
Я аккуратно, опасливо дотронулся до его целого плеча (оно было холодным, как труп), и смущенно спросил:
— Вы это чувствуете?
Мне показалось, что он раздражен. Не знаю, почему я так
— Вэл, — сказал он. — Я ничего не чувствую, кроме запаха лорендии от твоей одежды. Ты курил косяк?
Да. А почему бы мне не скурить косяк? Он не такой суровый, как пыльца, Дионте даже не заметит. Но я не стал ему признаваться, это вообще не его дело. Он мне не капитан. Он вообще не офицер, и не человек даже, а так, мясо. Неподвижное слепое говорящее мясо с хорошим нюхом и желанием умереть. Но я не буду его убивать, и звать кого-то другого для этого не буду. Пусть себе желает, сколько хочет.
— Мне некогда трепаться! — рявкнул я, когда в голову мне ударила волна чего-то горячего, похожего на кровь.
Сердце дернулось под кителем, и я рванул из лаборатории, как с места преступления. Не забыв запереть дверь, я сунул связку ключей в карман, и, прыгая через две ступени, рискуя переломать ноги, побежал вниз по лестнице.
23
Велмер Виаран.
Вот зачем он встал там, в конце коридора, на углу? Неужели не нашел поинтересней занятия? Наверху парни играют в карты — ржач стоит — а этому покоя нет, трудяге. Долбанная срань, если бы я служил в страже «погреба», хлебал бы пиво в три глотки! Серьезно, какие тут еще могут быть дела? Стоит он, этот хрен в каске, зенки пырит… Ладно, где моя дверь?
Я прошагал по коридору мимо мощных низких дверей, и остановился около нужной. Стражник таращился на меня (наверняка), а я — на окошко, которое требовалось открыть, чтобы узреть нужного узника. Я ни разу не приходил сюда, объясняя себе это тем, что мне неинтересно. Теперь, стоя перед окошком, и не решаясь его открыть, я признался себе, что мне страшно. Не то, чтобы он мог что-то мне сделать, напасть там, или еще чего — он не мог. Тут другой страх — неразумный, какой-то суеверный, абстрактный, вроде того, с которым ребенок смотрит на изображения демонов в храме. Я, правда, ребенком в храм не ходил — когда в школе эти походы организовывали, я всегда прогуливал. Но другая мелкотня смотрела на демонов с неразумным страхом — мне так кажется.
Я отодвинул все-таки визгливую затворку, заглянул между прутьев, и тихонько, скромненько позвал:
— Господин Гренэлис.
Он стоял у дальней стены, и выглядел совсем не так, как я помнил. Раньше он был похож на импозантного удалого лорда, а теперь стал похож на загнанное животное, разве что шерсть не торчком и зубы не оскалены. Он стоял с расправленными плечами и задранным подбородком, смотрел на меня агрессивно и ожидающе, как будто я пришел его убивать или метелить, а он делает вид, что готов. Вот так мы стояли по разные стороны решетки, и молча боялись друг друга, а потом я вспомнил, зачем
— Я был в вашей лаборатории…
Он не отреагировал, и никак не изменил позу и лицо. Мне вдруг стало любопытно, каково оно — лишиться щита, с которым сроднился, и подставить миру незащищенную чувствительную кожу. Наверное, он сам себе казался голым младенцем, брошенным на холодных ветрах.
Я покосился на стражника. Он бдел на углу в своей каске, и дожидался, пока я суну ему кинжал в рот через жопу. Он этого молчаливо просил — я чувствовал.
— Господин Гренэлис, вы можете что-то сделать?.. — пробормотал я, уверенный, что он меня понимает.
— Я могу сесть на подстилку, могу лечь, могу полюбоваться настенными рисунками предшественников. Могу попросить торт на свой последний завтрак.
Вампир говорил монотонно, не сводя с меня напряженных глаз, как будто я мог внезапно напасть. Видимо, у него в голове засела сцена ареста с моим участием, что неудивительно, ведь роль жертвы для него новая и чужая.
— Пожалуйста, ответьте, это важно!
Я совсем разволновался. Вампир на контакт не шел, а как мне себя вести, чтобы пошел, я не представлял. Я трепать переговоры сроду не умел, да и вообще с людьми ладил не очень.
Он дернул губами в малозаметной ухмылке, и отмахнулся:
— Это неважно.
Хорошо, что у меня не было ключа от камеры, потому что я ввалился бы внутрь, взял бы вампира за робу, и потряс бы хорошенько. Я терял терпение, а стражник в каске просто тормошил во мне зверя. У меня все зачесалось вдруг, и, чтобы не чесаться, я вцепился в прутья решетки.
— Вы хотите выйти или нет? — злобно прошептал я, просунув губы в окошко.
Он сменил свой бессильно-агрессивный вид на недоверчивый. И снова это было понятно и естественно.
— Ты ведешь себя непоследовательно, Велмер, — заметил он аккуратно.
А то я не знал! Просто обстоятельства изменились.
Я резко задвинул визгливую заслонку окошка, типа разговор окончен, и получил то, на что рассчитывал: вампир ломанулся к двери и постучал в нее. Я выждал чуть-чуть, типа размышляю, и опять взвизгнул древней стальной заслонкой.
— Могу, — шепнул вампир мне в лицо. — Могу очень постараться, но без гарантий. Я только прокладываю путь, понимаешь?
Он как-то чересчур честен для человека, которому протягивают призрачную спасительную соломинку. Мог бы залиться соловьем и наобещать всякого! Хотя, может, на то и расчет, что соловьиное пение прозвучит неправдоподобно и отталкивающе? Может, он не держит меня за дурака?
— Я прошу гарантий, что вы не будете мстить, — заявил я еле слышно, очень напрягаясь из-за барана в каске. — Ни мне, ни королеве, ни Дионте. Дайте слово.
— Тебе этого хватит?
Я кивнул. А что еще тут остается? Ради того, кому своим человеческим лицом обязан, я должен сделать все, что смогу. А иначе покоя мне не будет, самоуважения не будет. Иначе я себя сожру.
— Ни тебе, ни королеве, ни Дионте, — подтвердил кеттар серьезно, мигом превратившись из загнанного животного обратно в импозантного лорда. — Никакой мести, даю слово.