Совсем чужие
Шрифт:
— Зачем зря тратишь деньги? Ему этот самый конь нужен, как мне балалайка. Для него сейчас и сосок довольно.
После родов Марина пополнела. На лице — спокойствие, уравновешенность. Марина, хотя и не проявляла к Григорию особой нежности, но относилась внимательно, уважительно.
На улице весна. Снег уже растаял. Только кое-где у домов лежал раздробленный на мелкие куски ледок. Анастасия Семеновна на завалинке дома грелась на солнце, руки вдруг замирали на коляске и в дремоте голова клонилась на грудь. И тогда пробуждался Игорь, подавал протяжный визгливый голосок,
— А вон и мама бежит, тебя, малыша, кормить, — завидев на дороге Марину, говорила Игорьку Анастасия Семеновна.
Марина обычно прибегала радостная, смеющаяся. Брала Игорька на руки, кормила его и укладывала спать.
Сегодня она пришла недовольная. Брови нахмурены, в глазах затаилась тревога. Даже Игорек ее не развеселил. Покормив ребенка, она, отказавшись от обеда, достала из кармана ворсистого зеленого демисезонного пальто, которое купил ей после свадьбы Григорий, письмо и, распечатав конверт, присела у окна на стуле, стала читать, молча шевеля губами:
«Здравствуй, Марина!
Не называю тебя дорогой и милой, потому что теперь это ни к чему. Получил от тебя письмо в начале сентября, но, откровенно говоря, не хотел на него отвечать. Зачем тебя обнадеживать? Хотя для меня ты была и осталась обожаемой девушкой, я не намерен был так рано связывать себе руки. Хотел тебя забыть, но, как видно теперь, не смог. Перед новым годом я получил от мамы письмо, в котором она сообщила, что ты вышла замуж. Меня поразил твой поступок. Я сначала не поверил в это. Мне показалось, что моя мать злой шуткой хотела окончательно выбить из моей головы все мысли о тебе. Но потом узнал об этом и от других. Я не находил себе места, был сам не свой. Да и теперь я в таком смятении, что просто ни за что не хочется браться. Пускай я виноват был перед тобой, но зачем же поступать так жестоко?..»
Губы у Марины задрожали, она отвернулась к окну. Смахнув платком набежавшие слезы, выпила стакан холодной воды, снова взяла в руки письмо.
— Не поела, а воду пьешь на тощий желудок, — упрекнула ее мать.
«Я не разбирался в себе, — читала дальше Марина. — Дружба наша была короткая. Когда я уехал, не испытывал особой муки и только теперь понял, как ты для меня дорога. Сейчас я совсем нищий душой. Как много я потерял! Почему ты не дала мне времени, чтобы я себя проверил?..»
— Пока ты себя проверял бы, я бы поседела! — вспылила Марина и стала с яростью рвать на мелкие куски исписанные синими чернилами листы длинного письма Николая и разбрасывать их по полу. — Я же замужняя, зачем ты мне пишешь, душу тревожишь? И как же ты не поймешь, что натворил?
Потом остановилась среди комнаты, как окаменела. Плотно сжатые ее губы говорили о злопамятной, непрощенной обиде.
— Ты соображаешь, что делаешь? — собирая на полу бумажки, недовольно спросила у дочери Анастасия Семеновна. — Если Григорий увидит, скандал будет. Сатана его возьми, написал, вспомнил. —
Настроение у Марины испортилось на целый день. Она не понимала Николая. Ей представлялось, что он любил ее не всем сердцем, а какой-то его — частицей. Когда любят по-настоящему, у человека не бывает никаких колебаний. Для нее самой в их дружбе было все ясным и определенным. Она ни перед чем не останавливалась. А ему, видите ли, нужна проверка. «А может, так и делается в культурных семьях?» — задумалась она.
Марина насильно хотела заставить себя отвлечься от дум о прошлом. Но мысли снова назойливо и упрямо возвращали ее к старому: «Почему так произошло?» Иногда ей казалось, что виновата Татьяна Михайловна, которая своими холодными расчетами гасила в сыне его чувства к ней. Но и Николая она в это время совсем не оправдывала.
Вечером у нее разболелась голова. Она сидела на кровати задумчивая, кроткая, держа на руках сына. Григорий сразу заметил ее удрученность. Он подсел к ней, участливо спросил:
— Что запечалилась?
— Так просто, — ответила она.
Григорий не стал настаивать: скажет, когда отойдет. Пошел умываться. Долго чистил намыленной маленькой щеткой замасленные руки, вымыл лицо и шею, расплескав по полу вокруг таза воду.
Марина, поняв, что своим ответом не удовлетворила мужа, сказала:
— Игорьку что-то нездоровится.
Григорий вытерся полотенцем, подошел к жене и попросил на руки малыша.
Но Марина протянула шепотом:
— Не надо.
Григорий насупился, сел на стул: не отец, мол, зачем тебе беспокоиться. Неужели она не понимает, что ему жалко малыша? Он ведь всегда расстраивается, когда мальчик плохо себя чувствует. Ребенок плачет, Марина нервничает, Анастасия Семеновна охает и тяжело вздыхает. Разве может Григорий ко всему этому равнодушно относиться?
Марина успокаивала обидевшегося мужа:
— Игорек только заснул. Не надо его тревожить.
Григорий рано поужинал и лег спать. Ночью его разбудил беспокойный голос жены:
— Гриша, миленький, встань.
Григорий, ероша волосы, позевывая, спросил?
— Что случилось?
— Мальчик помирает… Беги за врачом… Я не могу бросить ребенка, а мама по такой грязи не дойдет и к утру…
Сон как рукой смахнуло. Григорий вскочил с кровати, стал быстро одеваться. Его коробило от извинений жены.
— Что ты мне тут причитаешь, — оборвал он ее.
У порога надел яловые сапоги, схватил с вешалки фуражку и фуфайку, на ходу одеваясь, скрылся за дверью.
Ночная темнота обдала Григория прохладной свежестью. Под ногами крутая грязь липла к сапогам. Григорий стряхивал с ног ошметки, шагал дальше, не сбавляя темпа. Через полчаса перед ним выступили из темноты неясные контуры двухэтажного здания больницы.
Молоденькая сестра выслушала Григория, виновато развела руками.
— Дежурный врач уехал по вызову в Пушкино.