Совсем чужие
Шрифт:
За сосной русло реки изгибалось петлей и поворачивало к утонувшему в зелени селу. Там, в Желудевке, летом царит знойная тишина, старики дремлют на завалинках, в лопухах текают цыплята, на широком проулке глухо стонут от жары разомлевшие поросята, около которых валяются опрокинутые пустые чугунки.
К домам примыкают сараи с соломенными крышами, а за ними спускаются к реке огороды, отделенные друг от друга стежками. Стежки выходят к берегу, у которого то тут, то там качаются на воде лодки, прикрученные железными цепями к спицам старых колес от трактора и жатки.
В изгибе реки склонились над водой ивы. Там и нашла себе приют девушка.
За серыми облаками потянулись темные тучи. Они грузно выползали из-за леса и зловеще стелились над землей. Порывистый ветер прижимал траву, полоскал в воде низко свисавшие ветви ивы, трепал длинные черные волосы девушки. Ее большие глаза из-под вздрагивавших век неподвижно уставились на холодные волны реки.
«Броситься сейчас в реку, и конец всем мученьям, — вдруг мелькнуло у девушки в голове. — Найдут, поплачут и похоронят рядом с отцом на кургане…»
Вокруг потемнело, и стало прохладно. По берегу пронесся вихрь. За рекой вдруг прорезала темноту неба зигзагообразная огненная линия, и от раската грома загудела земля. Дождь широкой полосой приближался с поля. Достигнув реки, застучал крупными частыми каплями. Река от дождя шумела. Пузыри плыли по воде, лопаясь и вновь рождаясь.
Девушка встала, медленно побрела по размытой дождем скользкой дороге.
Из-за кургана, на котором похоронен отец Марины, выскочил грузовик и вскоре догнал ее. Шофер, открыв дверцу, блеснул синевой глаз, крикнул:
— Марина, садись!
Девушка равнодушно взглянула на Григория. Никого она сейчас не хотела видеть, не нуждалась ни в чьей помощи и заботе. Губы ее презрительно сморщились, голос еле слышно задрожал:
— Спасибо. Мокрому дождь не помеха.
Но шофер, подъехав ближе, вышел из машины, схватил девушку за руку.
— Лезь в кабину! Слышишь?
С полным безразличием ко всему происходящему Марина открыла дверцу, медленно и неохотно влезла в кабину.
— Ну вот и хорошо! — воскликнул радостно шофер, хлюпая по жидкой грязи сапогами.
Сев в машину, Марина достала из кармана юбки зеркальце. В нем она увидела мокрое, с растрепанными волосами какое-то чужое, страдальческое лицо. Инстинктивно она потянулась к своей помятой прическе, но тут же опустила руку: «Не все ли равно!»
Шофер хлопнул дверцей, скрипнул рычагом и дал газ. Приподняв козырек серой с васильковыми точками фуражки, приглушенно, стеснительно спросил:
— Грустишь, Мариночка?
Вдали заиграла переливающимся светом радуга.
«Надо ему, выясняет, — недовольно отметила про себя девушка. — Неужели он на меня не злится?» Она склонила голову, тыльной стороной руки вытерла мокрый лоб, поправила прическу. Она поняла, что еще интересует его. Это смягчало ее ожесточенность, согревало душу. А радушная открытая улыбка шофера располагала к откровенности. Ей вдруг захотелось уткнуться в плечо этого сильного парня, зарыдать, выплакать свое горе и рассказать все-все. Он поймет. Григорий добрый. Но сдерживала гордость, стыд перед этим, ничего не знавшим, чистым человеком. И она тихо сказала:
— С чего ты взял, Гриша?
— Видно по тебе, — ответил он, робко взглянув ей в глаза.
Марина снова мельком к зеркальцу, развязала на шее косынку, перехватила ею растрепанные волосы.
— Письма-то пишет?
— Кто?
— Да Николай…
— Нужны мне его письма, — досадливо буркнула она, горделиво вздернув плечами.
— Ну да, — недоверчиво протянул
«Какой он нудный, — подумала девушка. — С ним от тоски помрешь».
— Сегодня воскресенье, — продолжал шофер. — Кино, наверное, привезут. А ты опять будешь дома сидеть?
«Вот привязался, — поморщилась Марина и отвернулась к окну. — А может, мне и вправду сходить в клуб?»
— Не придешь? — допытывался шофер.
Марина взмахнула длинными темными ресницами, окинула взглядом шофера, едва заметно усмехнулась уголками губ:
— А ты настойчивый.
Автомашина въехала в село. Григорий подвез Марину к ее дому, сказал:
— Ну так я забегу за тобой.
— Не надо, — решительно произнесла она.
Дома матери не было, и Марина облегченно вздохнула. Она, знала, что мать, заметив ее озабоченность, начнет поучать, предостерегать от непоправимой беды. И опять расскажет ей давно известную историю:
— Когда революция началась, мужики гужом шли к барину, требовали отдать им землю. А он перепугался и ускакал на тройке, взяв с собой только деньги и кое-что из одежды. А все его добро — посуду, мебель, картины — приказчик, Кирилл Порфирьевич, к своим рукам прибрал. Где-то распродал и бежал. А в двадцатых годах опять тут вынырнул и поступил на спиртозавод счетоводом. Я тогда работала у попа в прислугах, была глупая-преглупая. Народ-то не любил этого Кирилла Порфирьевича. Он ходил бывало по селу заносчивый, строптивый. Любил, чтобы перед ним за версту шапку ломали. Никому копейки никогда взаймы не давал. Дом их люди умные обходили, а я, битая дура, возьми и влюбись в его сына Захара. Малый-то он был — одно загляденье, хоть картинки с него рисуй, а по душе слабый. Отец ему запретил на мне жениться. Я очень бедная была.
Потом сморкнется в фартук, всхлипнет и продолжит:
— Ну вот. Убежали мы с ним в это село, где сейчас живем, тут дом его тетки возле церкви стоял, кузнец теперь там поселился, и стали у нее мыкаться. Поехал Захар просить у отца выдела. Прожил у него дня три, а никак все не осмелится разговор про дело начать. Напился пьяным и только тогда речь повел о выделе. Отец ему все обещал, а сам спиртом накачивал. Споил совсем и ни с чем его выпроводил. Ночью, слышим, около дома сани заскрипели. Вышли, глядим, лошадь порожняком пришла. Поехали искать Захара. А он на полдороге вывалился из саней на ухабе и лежит скрюченный, наполовину занесенный снегом. Потрогала я его, а он как деревянный. Замерз. И вот с того время захворала я. Чуть поволнуюсь, и сердце начинает, как подстреленная куропатка, трепыхаться, того и гляди из груди выскочит. Да и ты без отца выросла, горя вволю хлебнула. А все отчего? Замуж надо выходить своим путем и своим чередом, да и мужа попроще выбирать.
Марине жалко мать. Еще в детстве у нее сердце обливалось кровью, когда мать бывало сядет под дубом, что посажен у отца на могиле, опустит свою рано поседевшую маленькую головку на колени и замрет. И непонятно было Марине: оплакивает ли мать отца или думает о ее безотрадном детстве. Сколько раз она плакала, думая, почему у нее нет отца, почему до того, как она родилась, ей уже обрекли горькую долю? И теперь такая же судьба ожидает ее ребенка. Родится он, подрастет, начнет разговаривать, спросит: «Мам, а где мой папа?» Что ему ответить? А он опять скажет: «У других есть, а у меня нет. Дай мне папу!..» «Уехать от позора куда-нибудь, — переодеваясь в сухое, напряженно размышляла Марина. — Но как оставишь одну больную мать?»