Соврати меня

Лари Яна

Влажный звук слияния двух тел заполняет полумрак томлением, заставляя заламывать руки за голову и приподнимать бёдра: помогать, подстраиваться, тянуться навстречу. Остатки воздуха срываются стонами с губ, вышибаемые быстрыми глубокими толчками. Я горю, а Мир сжигает. Я задыхаюсь, а он ускоряется. Страсть бьёт по венам жидким огнём, опаляет изнутри, рвёт звенящие нервы, сердце и душу. Мир сбивается с ритма, жёстко вдавливая меня в край матраса. Ещё быстрее, ещё глубже – до хрипов, до всхлипов, до искр из-под зажмуренных глаз.

Неверными пальцами тянусь к взмокшему

торсу, хочу весь его напор и вес – в себе, на себе. Там, внутри меня он будто увеличивается в объёме, растягивает стенки так плотно, что кажется, если сосредоточиться, можно почувствовать каждую вену. Но сконцентрироваться на чём-то сейчас нереально, с секунды на секунды меня разорвёт на ошмётки. Кусаю губы до боли, помогает мало, тело словно немеет, куда-то проваливается. И Мир в этот момент тоже валится сверху. Желанная тяжесть... уже не толчок – удар внутри меня: опаляющий, уничтожительный. Мой стон разрывает спальню не тише его рыка. Ещё один удар – наотмашь по каждой дрожащей мышце, и вес на мне тяжелеет. Мир расслабляется. Остаётся только сбитое дыхание и дробь его сердца над моей правой ключицей.

Не открывая глаз, он сжимает меня в объятьях, ищет губы. Целует неторопливо, с такой пробирающей нежностью словно боится дышать. Прислушиваюсь... действительно – не дышит. Наверняка тоже вслушивается в моё состояние, и это делает его мужественнее, чем когда-либо раньше. Ничто так не красит мужчину, как бережность.

– Мой храбрый паучонок, – тихий шёпот в губы вызывает улыбку. – Вот ты и стала женщиной... моей женщиной.

Я не отвечаю, говорить нет ни сил, ни необходимости. Мир ложится рядом, поперёк кровати и мы держимся за руки, разглядывая густеющую тень на потолке. Пациент скорее мёртв, чём жив. Хочется спать, но привычка сильнее приятного опустошения. Нужно позвонить, может сегодня мне улыбнётся удача.

– Что-то потеряла?

Приподнявшись на локте, Мир перехватывает мой мечущийся по комнате взгляд.

– Телефон. Никак не могу дозвониться до мамы.

Повисает неловкая тишина. Моего предплечья касаются тёплые пальцы.

– Ты выглядишь растроенной. Давно?

Теперь неловкость практически душит.

– С того дня...

Договаривать не нужно – тень, пробежавшая по его лицу, доказывает, что Мир всё понял с полуфразы. Он протяжно вздыхает, прижимая меня к себе порывисто и крепко.

– Иди ко мне, паучонок. Завтра я её тебе найду, а сегодня просто побудь со мной. Не думай о плохом.

– Правда? – с надеждой смотрю в тёмно-карие глаза, поддёрнутые едва сдерживаемым желанием.

Вместо ответа он накрывает мой рот губами, и я до самого рассвета не чувствую тревог. Только вес мужского тела и жар поцелуев.

Глава 31. Как солнце и небо

Мой первый рассвет в качестве женщины – его женщины, на его покрывалах, в его спальне. Всё так непривычно: от фантомного ощущения инородной наполненности в теле, до щенячьей нежности при виде подоткнутого под спину одеяла. Я потягиваюсь в тёплой постели Арбатова, жмурясь от чувства невозможного,

абсолютно сумасшедшего счастья. Самого его в комнате нет. На тумбочке лежит аккуратно сложенная футболка, очевидно оставленная мне вместо забытой в ванной одежды.

Улыбнувшись очередному знаку внимания, стремительно просовываю руки в короткие рукава, доходящие мне едва ли не до локтей. Спускаю ноги на пушистый ковёр, морщась от сухости, стянувшей кожу на коленях. В голове автоматом проскакивает мысль, что где-то в доме должен оставаться мамин увлажняющий крем. Мама... Сердце тут же ускоряется, взволнованное данным Миром обещанием. Утро. Он обещал разобраться утром. Вдруг уже удалось хоть что-нибудь выяснить?

Выбравшись из постели, тихонько заглядываю на кухню.

– Доброе утро...

Мир стоит у окна, зажав в одной руке истлевшую до середины сигарету. Не курит. Просто стоит и смотрит в одну точку. Неподвижный профиль давит смутной тревогой, но с моим появлением по его губам дежурно проскальзывает тень улыбки.

– Доброе утро, паучонок.

– Оно точно доброе? – озадаченно разглядываю упавший на пол столбик пепла.

– Ну, если ты не против начать день за чашечкой кофе в компании неряшливого свина, то – да.

Его недоулыбка окончательно гаснет, вместе с отправившимся в пепельницу окурком.

– Молодого кабанчика, – поправляю, обхватывая руками горячий смуглый торс. Из одежды на Арбатове только неизменные шорты.

– Это почему вдруг кабанчика?

Вопрос практически лишённый интереса. Мыслями он всё ещё не здесь, что быстро стряхивает с меня остатки сна. Практически влёт.

– Один сторож знает, почему, – вжимаюсь лбом ему в подбородок, пахнущий лосьоном после бритья. Хмыкнув, Мир зарывается пальцами мне в волосы... гладит. Тревожно так гладит, будто утешает. Вот вроде бы ласка, а по спине ползёт недобрый холодок. – Мир, хорош пугать. Не молчи... ты что-то узнал?

– Маш, давай сразу договоримся – ничего себе не накручивай, – ага, конечно! Считай, договорились. Перед глазами уже плывёт. – Я сам толком не в курсе. Повезло, что дядя, зная о моём отношении к... в общем, и близко не связал мой интерес с тобой. Кое-что мне всё-таки удалось нарыть.

– Мама не в эко-санатории, да?.. – неверными дрожащими пальцами сбрасываю с себя его руки. – Не нужно меня утешать. Перестань! И жалеть не нужно! Почему все молчат? Почему?! Не нужно было тянуть... Если бы у меня были деньги, я бы давно кого-нибудь наняла... сыщика или...

Горло сдавливают удушливые когти истерики, раздирающей грудь сдавленным всхлипом. На деревянных ногах пячусь вон из комнаты. Подальше от правды, подальше от себя. Ударяюсь бедром о край стола, даже не морщусь. Тело будто чужое. Мир перехватывает меня у двери. И руку, взлетевшую даже не знаю зачем, тоже перехватывает – у самого своего лица. Сжимает так, что кисть печёт. Боль обрушивается мне на голову отрезвляющей лавиной.

– Ша, Маруся! – и уже тише, но по-прежнему ровно добавляет: – Успокойся. У меня есть адрес, и это точно не кладбище. Как только будешь готова, поедем.