Совок 4
Шрифт:
— Ну так и работай в свое удовольствие, Корнеев! — не стал со мной спорить умный Захарченко. Хорошо понимающий в интимном процессе вербовки и в доверительных беседах с источником, — Ты с ней в моем кабинете, как барин, поработаешь, а мы, уж так и быть, из приемной вас послушаем, — он по-свойски подмигнул Стасу. — Годится тебе такой вариант, Корнеев?
Деваться было некуда, да и незачем мне было куда-то деваться. Так даже лучше. Потом ни одна сволочь не обвинит меня в сепаратных договоренностях с держательницей бандитской кассы.
— Годится, Виталий Николаевич, — не стал я выеживаться.
— Ну и отлично! — удовлетворенно кивнул Захарченко, — Гусаров,
В кабинет заместителя начальника РОВД мы зашли втроём, он я и Сульдина.
— Располагайся Сергей Егорыч! — капитан гостеприимно указал на свой стол, — Ты тут работай, а мы с товарищами в другом месте своими делами займемся! — он строго взглянул на оробевшую санитарку. — А эту, если слов твоих не поймет, ты в камеру спусти, до утра ее продержат, а утром я с прокурором договорюсь, он арест санкционирует! — Захарченко посчитал, что такая прелюдия к нашей беседе с Сульдиной делу не повредит.
Таисье указали стул, на котором сидеть ей пришлось спиной к двери. Которая осталась немного приоткрытой. Вместе со второй тамбурной. Ладно, пусть подслушивают. Лишь бы не подглядывали.
Пользуясь разрешением хозяина кабинета, я уселся на его место и взял из стопки листок бумаги. А из стакана карандаш.
— Ну что, Таисья, давай попробуем тебя спасти, может быть, оно и получится, — с сомнением на лице и в голосе, начал я.
Подлая баба в ответ промолчала. Разговаривать она со мной не хотела. Не воспринимала она меня, как достойного собеседника. Это я еще тогда, на обыске понял. Слишком уж молод я, да и чином не велик. А она, по имевшейся у меня в деле сто двадцать шестой форме, дважды побывала за колючкой. Причем, первая ее ходка, по молодым годам, была за соучастие в разбое. Серьезная тётенька.
— Ты чего молчишь? — я не стал повышать юношеского голоса, вопреки ее наивным ожиданиям, — Слышала, что начальник сказал? До утра в камеру пойдешь, а потом под арест до суда!
Сульдина подняла на меня глаза и оглядела не шибко боязливым взглядом.
— А ты скажи мне начальник, по какой статье ты меня арестовывать собрался? — она снисходительно ухмыльнулась, — Может, кто-то заявление на меня подал? Или у тебя справка есть о стоимости похищенного? — санитарка с кулинарными наклонностями уже почти издевалась надо мной. Первый испуг у нее прошел и теперь от нее веяло возрастающей уверенностью.
Привлечь ее к уголовной ответственности никакой возможности не было. А административной, за торговлю без патента, она, по ходу, не боялась. Штраф там, кажется, рублей пять. Такими деньгами Таисья, безусловно, располагала. По всему выходило, что к своему бизнесу эта баба подготовилась основательно. В том числе и подковалась юридически.
По-хорошему разговорить эту бизнес-леди у меня не получилось. Значит, придется добиваться от нее откровенности по-плохому.
— Грамотная? — заглянул я в ухмыляющееся лицо торговки, — Ну так это хорошо, что грамотная. Значит, слова мои до тебя обязательно дойдут. До самых твоих гнилых печенок дойдут! Засекай время, гражданка Сульдина, слово тебе даю! Офицерское! Что через трое суток ты сама в своем сарае вздёрнешься!
Я прошелся по кабинету и по-хозяйски уселся в кресло заместителя начальника РОВД. В кои-то веки еще удастся в нём посидеть. Кресло мне нравилось. И большой руководительский стол тоже. На воровку я даже не смотрел.
— Чего это я вздёрнусь? Ничего я не вздёрнусь! — нахально возразила мне жизнелюбивая санитарка, —
Меня это как-то очень нехорошо развеселило и я отпустил тормоза. Ну, что ж, сама напросилась, мерзавка! Теперь пусть хлебает полным ситечком! Всё равно надо было ее выводить на конфликт. Но теперь я её уже буду ломать не только на информацию, но и на подписку о сотрудничестве. Пусть операм будет дополнительный бонус! Баба она в воровской среде далеко не чужая, а, значит, информированная.
— Сомневаюсь я, гражданка Сульдина, что теперь тебе даже неделю повезет прожить на белом свете, — сочувственно покачал я головой, — Что-то мне подсказывает, что те два давешних опера, которые тебе руки у родильни крутили и с которыми ты потом в обнимку сюда ехала, завтра же наведаются на вокзал. К твоим подружкам. К тем самым, вместе с которыми ты пирожками торгуешь, — кивнул я на стоящую посреди кабинета её сумку.
Таисья уже не ухмылялась и своими поросячьими глазёнками мне тоже уже не подмигивала. Дважды сиженная курва почувствовала в моих речах что-то для себя недоброе и крепко насторожилась.
— И почему-то думается мне, Таисья Николаевна, что не станут эти опера скрывать, каким способом и в какой бесчестной конкурентной борьбе ты их победила. Подозреваю, что во всех подробностях расскажут они твоим соперницам, что в пирожки свои, ты бабью требуху вместо нормальной мясной начинки совала. — сочувственно оглядел я родовспомогательную санитарку-воровку. — Как думаешь, когда после этого город на уши встанет? Через сутки? Или через двое?
Физия гражданки Сульдиной постепенно обретала зеленовато-серый оттенок.
— Но ты же понимаешь, подруга, что главная твоя беда не в общественном порицании со стороны добропорядочных граждан? — продолжил я сочувствовать осунувшейся женщине и рассматривая ее утратившее уверенность лицо, — Мы же с тобой оба хорошо знаем, сколько лихих людишек за все годы твоей торговли, этой продукцией на бану харчевались! Но вот ведь в чем твоя беда, Таисья! Даже, если они не брезгливые, так все равно им впредь неизбежные «командировки» к «хозяину» в лагерь предстоят. А как им туда теперь ехать?! Раньше-то, они, как честные арестанты и порядочные сидельцы имели полное уважение от приличного камерного общества. А что теперь? Как им в зону подниматься после того, как ты их п#здячьим ливером кормила?! А, Тая? — теперь уже не она, а я, с нехорошей ухмылкой смотрел в её глаза, полные дикого ужаса. — Ты только представь, паскуда, сколько теперь фартовых людей сразу попадёт в петушиный продол, едва поднявшись в зону! И не за какие-то свои босяцкие косяки, а только исключительно по твоей беспредельной барыжьей милости! Как ты думаешь, Сульдина, сколько жить тебе осталось?
Я замолчал, взяв паузу. Нужно было дать Таисье чуток времени на осознание своего крайне незавидного положения. Незавидного, вплоть до летальности. И после этого, дать ей еще пару минут на погружение в по-настоящему животный ужас. Чтобы как-то себя занять это время, я принялся изучать интерьер кабинета.
От созерцания небогатой казенной обстановки меня отвлёк нарастающий вой. Обычно так завывают впечатлительные дамы после сорока. Как только кладбищенские служители начинают засыпать землей могилу с дорогим их сердцу покойником. Сульдина выла, будто в кабинете Захарченко закапывали всю ее семью, включая не только родителей, братьев и сестер, но и всех законных, а также факультативных мужей. В том числе из лагерной охраны.