Совок 14
Шрифт:
В мутных прокурорских глазах я увидел смертельную безысходность. Советник юстиции Ивлев о своих грехах знал, как никто другой. И потому отлично понимал что будет дальше. После того, как пролетарки посетят главного москвича. Даже, если за всю историю цыганского гетто в Зубчаниновке он не поимел с таборян ни копейки. Это его уже не спасёт. Попасть под санкционированную ЦК компанию намного хуже и больнее, нежели под асфальтный каток. Начав жевать проверяемого, заточенный под репрессии аппарат живым его уже не выпустит. А, если еще учесть, что смычка районного прокурора с зубчаниновскими конокрадами имела место быть, то ему остаётся только одно. Лечь и помереть. Прямо в эту роковую минуту. И, судя по истерическим судорогам советника юстиции и отсутствию
— Но я, товарищ прокурор, полагаю, что можно еще успеть и попытаться с этой сковородки соскочить! — решил я не искушать судьбу и не доводить товарища Ивлева до неминуемого инфаркта, — Надо только как можно быстрее арестовать этих четверых клеветников, да и дело с концом! Тогда уже глупо будет обвинять нас с вами в продажности. А с главным москвичом я уж как-нибудь порешаю! Он, пусть и дальней, но все-таки роднёй мне приходится! Вы, главное, аресты цыган мне побыстрее санкционируйте, а уж с дедом Гришей я договорюсь! Вы даже не сомневайтесь!
Переведя взгляд с пустого бокала, который я всё еще продолжал держать в руке, на обморочного советника, я увидел его шальные глаза. Которыми он с животным ужасом рассматривал мою переносицу. Так-то и хер бы мне на его бюрократические переживания, ведь главное в нашей следственной работе, это достигнутый результат. Но в то же время я хорошо понимал, что в очередной раз и очень несоразмерно переборщил. А это плохо, потому что непрофессионально. Пылкий юноша снова забежал поперёд ветерана и это совсем нехорошо. И это мне не нравится. Н-да…
Глава 18
Перед тем, как покинуть влажный от переживаний прокурорский кабинет, я с некоторым разочарованием и досадой подумал, что совершенно напрасно всю прошедшую неделю тиранил свою душу. И точно так же абсолютно зазря безжалостно рвал задницы всем причастным к цыганскому делу. Себе, своим помощникам и, тем более, фигурантам, а так же их родне.
Потому как товарищ советник юстиции после небольшой психологической обработки его прокурорского сознания и так спёкся. И моим пожеланиям уже не перечил. В добытые мной доказательства он всерьёз вникать не стал. Лишь мельком и очень поверхностно ознакомился с собранными мной материалами. Без сколь-нибудь пристального внимания и наскоро пролистав заметно потолстевшее моими стараниями уголовное дело.
Советник юстиции Ивлев даже не стал любопытствовать на предмет появления в деле двух новых эпизодов с патронами и наркотой. Которые я, не щадя собственных нервов, а также сопутствующих мне животов и лиц, героически изъял с просторного пазьма Иоску. Даже невооруженным глазом было отчетливо видно, что Ивлеву не до ерунды. Что все мысли обеспокоенного Вячеслава Александровича сейчас были заняты исключительно собственной судьбой и собственными же проблемами.
Прокурор натужно потел и краснея надзирающим над законом лицом, волновался. На автомате расписываясь во всех экземплярах заготовленных мной постановлений об аресте. Он не глядя, гулко хлопал по подсунутым мною листам своей внушительной печатью. При этом неустанно задавая мне одни и те же незатейливые вопросы. Которые затрагивали только его личные перспективы и ничего кроме них. И все, как один, эти вопросы были пропитаны экзистенциональной тревогой за его всё ту же личную прокурорскую судьбу. Которая, с его слов, и до этих неприятных событий была полна смертельных опасностей, непереносимых тягот и неисчислимых лишений.
Эти стоны об опасной и аскетичной жизни районного прокурора мне очень скоро надоели. Изнуряющие мою комсомольскую душу бабьи причитания
К тому моменту, когда я собирал в корки уголовного дела готовые санкции на арест, ничего, кроме жгучей неприязни к Вячеславу Александровичу я уже не испытывал.
А вот кировский прокурор Ивлев, тот напротив, за последние десять минут неожиданно, но бесповоротно проникся ко мне самой, что ни на есть, искренней симпатией и отеческой любовью. В коротких перерывах между причитаниями о своей нерадостной жизни, он изо всех сил пытался обаять непонятного внучка понаехавшего цековского сатрапа. Подозреваю, что для доверительной дружеской беседы. Он даже по-товарищески и ненавязчиво предложил мне чего-нибудь выпить. И даже закусить. Чтобы, как он выразился, немного взбодриться и набраться сил перед тяжелым рабочим днём. С достоинством перечислив весь джентльменский набор советского бюрократа, который он держал наготове для хороших людей. Смущать меня советник начал с малого. С индийского чая. А завершил процесс моего соблазнения редчайшим дефицитом. В виде заграничным растворимого кофе и бутербродов с бужениной. Про коньяк трёх отечественных брендов он упомянул в самом конце.
Сославшись на крайнюю занятость, от лестного прокурорского предложения я легкомысленно, но вежливо отказался. Направляясь к входу, я краем глаза заметил, что Вячеслав Александрович, сосредоточенно глядя мне вслед, нервно потирает пальцами свои виски. Даже с учетом того, что человек я необычайно мягкий и добрый, сердце моё в этот миг не ёкнуло. К данному персонажу сочувствия я сейчас не испытывал никакого.
Уверенности, что находящаяся в приёмной прокурорская челядь что-то из наших с прокурором прений расслышала, у меня не было. Но, когда я перешагнул порог двухдверного тамбура, то все без исключения сотрудники надзорного органа, включая секретаршу, своими безумными глазами сильно напоминали стаю диких собак. Которая именно по моей вине уже вторую неделю, как осталась без хозяина и к тому же жестоко страдала непроходимостью кишечника. За все обе жизни ни в одной прокуратуре сразу столько недобрых глаз, единовременно обращенных к моей милицейской персоне, я ни разу не наблюдал. От такого, ничем не прикрытого коллективного остракизма, пусть и молчаливого, мне стало обидно и грустно.
Но с другой стороны я прекрасно осознавал, что работать под присмотром всех этих сотрудников прокуратуры Кировского района мне вряд ли когда посчастливится. И поэтому какой-либо робости или пиетета к товарищу Ивлеву, а так же к его подчинённым я сейчас не испытывал. Скажу больше. Мне даже захотелось как-то царапнуть цыганского покровителя и подчинённых ему приспешников. Царапнуть морально. Не слишком больно и не слишком зло. Но в то же время со всей товарищеской принципиальностью и так, чтобы ему это запомнилось. Стойкая неприязнь, которую за последнюю неделю сумел внушить мне зубчаниновский табор, давно уже окрепла. А сейчас, благодаря товарищу Ивлеву, она и вовсе всем своим галантерейным пеплом стучалась в моё сердце. К тому же она напрямую спроецировалась на кировского прокурора Ивлева. Бесстыдно крышующего шайку смуглозадых торговцев трусами и наркотой.
И лишь одна красотка Роза моим комсомольским разумом выделялась из всего этого прокурорско-цыганского паноптикума. Только она своим ангельским ликом и такой же, не менее божественной задницей, еще как-то примиряла меня со своими черномазыми соплеменниками. С этими вороватыми проходимцами из древней Индии. Мне и в самом деле сейчас казалось, что лишь пропитанный феромонами образ сисястой Розы не позволял окончательно развеяться остаткам моей толерантности. К цыганщине в целом и к подпольной торговле бабским исподним, в данном частном случае.