Советник президента

Мальгин Андрей Викторович

– Позволь, Люся, - вставил, наконец, словечко Игнатий, - откуда же тебе известен день его смерти? Он же в Лондоне умер, слава богу. В 1979 году. Тогда его имя было под запретом, «голоса» глушили… - Ну это неважно. Люди мне сказали… «Что за люди? Как странно, - подумал Игнатий, - уж не те ли люди, которые из нас с Толяном жилы тянули, информацию вынимали? И вообще, какого черта она приперлась именно сейчас? Она ж, наверное, не первый год тут работает. Кто ее послал?» - Да, ужасная, трагическая смерть, - согласился Игнатий, - спустя несколько дней после его смерти у него родилась дочь. Он же там женился на польке какой-то. Представляешь, Люсь?
– Да ты что, я не знала! А о том, что

после отъезда Наденька родила мальчика, ты в курсе? Получилось, что половины своих детей бедняга Кузнечиков так и не увидел. Какая ужасная смерть! В 49 лет! Якобы от сердца! Это «якобы» еще больше не понравилось Игнатию. Почему якобы? От сердца и умер. Третий инфаркт. Или у Люськи более точные сведения?
– Ой, - сказал он, поглядев на часы, - у меня через полчаса встреча с президентом, а я еще документы не подготовил. Ты уж извини… - и он потянулся к какой-то папке, лежащей на столе. Присядкин, естественно, наврал, но выглядело его вранье убедительно.

– Конечно, конечно. Я просто хотела навестить тебя, сказать, что все помню… Понимаешь, я ВСЕ помню, - повторила она со специальным нажимом на слово «все». «Черт, что она имеет в виду? Это что – шантаж?» Присядкин был мнительным человеком.

– Да, Люся, я тоже помню все. И чем ты там у нас занималась, тоже помню, - на всякий случай сказал он угрожающе.

– Ну не буду отвлекать от государственных дел, Игнатий, рада была повидаться. У меня, правда, была одна просьба к тебе…

– Какая же? Только в двух словах, если можно…

– Понимаешь, Игнатий, засиделась я в замах. Поговорил бы ты с президентом, или с Кузьмой Кузьмичем хотя бы. Мне кажется, я и управление потяну. И даже главное управление потяну. Поспособствуй, будь другом.

– Обязательно! – широко улыбнулся Игнатий. – Всенепременно! Они расцеловались в обе щеки, и дама скрылась за дверью. Как только массивная дубовая дверь за ней закрылась, Присядкин нажал кнопку вызова секретарши.

– Да, - раздалось из селектора, - слушаю вас, Игнатий Алексеевич.

– С этой Людмилой Дитяткиной…

– Дитятевой, - поправила секретарша.

– Да, с этой Дитятевой меня больше не соединять, и в кабинет не пускать. Ясно?
– Хорошо, Игнатий Алексеевич. Наш идиот не учел, что у секретарши на столе стоит точно такой же динамик селекторной связи, и его голос разносится по всей приемной. А оттуда упомянутая Людмила Дитятева еще не успела выйти.

Редакторша с говорящей фамилией Хрюкова явилась точно, как договаривались, – без четверти шесть. Это была моложавая сорокалетняя дама, уверенная в своей неотразимости. Энергия била из нее ключом. Она сразу же не понравилась Валентине.

– Я бы хотела прежде всего определить круг общения Игнатия Алексеевича, - с места в карьер начала редакторша, - для того, чтобы знать, с кем договариваться о съемке.

– То есть вы хотите записать не просто беседу с писателем, а еще и отзывы товарищей по перу? – уточнила Валентина. Она считала, что журналистское образование и опыт пиаровской деятельности дают ей право на несколько покровительственный тон.

– Ну не обязательно по перу. Может, кто-то из известных, но не принадлежащих к литературной среде, поклонников его творчества выскажется… Я думаю, неплохо, чтоб также кто-то из чеченской диаспоры… Надо ведь вспомнить его наиболее известное произведение.

– Никакой чеченской диаспоры! – потребовала Валентина, вспомнив утреннего гостя.

– Сейчас не тот политический момент.

– Ну может быть, Игнатий Алексеевич захочет, чтобы кто-то из чеченских политиков вспомнил свое детство, увязав эти воспоминания с какими-то страницами его книги…

– Не захочет, - отрубила

Валентина и повторила, столкнувшись с недоуменным взглядом редакторши: - Не захочет он!

– Так, ну может быть вы сами назовете, с кем нам стоит встретиться.

– Игнатий Алексеевич занимается многогранной деятельностью. Он и писатель, и правозащитник, и член президентской команды.

– Ну президент нам эксклюзивного интервью про Игнатия Алексеевича не даст, - с сомнением, но и со слабой надеждой в голосе сказала Хрюкова. А что, чем черт не шутит, может, удастся…

– Ну это мы еще посмотрим, даст или не даст, - напустила туману Валентина.

– От правозащитников кого? – продолжала Хрюкова.

– Давайте Поллитровскую!
– Какую еще Поллитровскую? Это мелко! Надо Валерию Новодворскую и Елену Боннэр. Брать, так первых лиц.

– Вы знаете, их надо пробивать через руководство канала. Нет ли правозащитников понейтральнее?
– Логично, - согласилась Валентина, которой совершенно не хотелось превращать юбилей классика в антипрезидентскую демонстрацию. – Кто ж у нас правозащитник понейтральнее? Может, Анна Бербер?

– А кто это? – вдруг спросила редакторша, проявив свою полную невежественность.

– Нет, Бербер тоже не годится, раз даже вы ее не знаете, - продолжала как бы вслух размышлять Валентина. – Может, Ковалев?
– Его мы ни в жисть не отловим. Круглый год за границей. А как вы относитесь к Солженицыну? Валентина вспомнила, как странно вела себя на приеме в немецком посольстве супруга уважаемого старца…

– Нет, - сказала Валентина, - Солженицына, по-моему, сейчас ничто не интересует, кроме собственной персоны. И потом там все решает жена. Никогда не известно, что ей взбредет в голову… «Как и тебе» - отметила про себя Хрюкова.

– Вот так-так… Проблема… Правозащитника не можем подобрать…

– Валентина задумалась.

– Вот вы назвали Валерию Новодворскую…

– как бы размышляя вслух, сказала Хрюкова, - я думаю, она прекрасно относится к Игнатию Алексеевичу.

– А что, где-то сказала об этом? – заинтересовалась Валентина. Она собирала все упоминания о Присядкине («для потомков»), но отзыва Новодворской среди них точно не было.

– Ну да, и сказала, и написала, и опубликовала. Я даже с собой захватила ее текст.

– Ну-ка, ну-ка,- сказала Валентина. – Очень интересно. В моем досье этого нет.

– Вот, пожалуйста, статья. Называется «Блаженны праведники…» Написано в 2000-м году, когда наш президент еще был премьер-министром, но уже был объявлен преемником и выборы были на носу. Хрюкова достала ксерокс на трех страницах.

– Сначала в статье рассказывается, что такое Русский ПЕН-центр, какие уважаемые писатели и правозащитники в него входят. Потом идет такой текст: «И эту-то организацию задумал пригласить к себе в Белый дом премьер. Молодец. Правильно. С прорабами духа надо жить в мире, особенно во время варварской войны. Надо же кем-то для Запада закрывать амбразуру…Как вы думаете, что ответили литераторы? "Неторопливо и спокойно руками я закрыла слух, чтоб этой мыслью недостойной не осквернился скорбный дух"? Нет! Они вспомнили Пушкина: "Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу, а Богом избранный певец молчит, потупив очи долу". Но в Белый дом, к Магомету, Пен-центр не пошел. Литераторы решили: пусть гора, то есть премьер, идет к Магомету сама. Во-первых, мы оппозиция, и в Белый дом, на вражескую территорию, не ходим. Во-вторых, если мы пойдем туда, то откуда же премьер узнает, что у ПЕН-центра плохое помещение, приличного унитаза нет, чтобы замочить кого захочется, и что надо дать писателям помещение хорошее, чтобы оппозиция как сыр в масле каталась?»