Совесть
Шрифт:
Абидов насмешливо поклонился стоявшему тут же на айване Али-Муйлову;
— Низкий п-поклон благодетелю. Создал нам тут и курорт, и п-прекрасные условия!..
Доцент бесцеремонно отстранил Муйлова и повел гостя на хлопковое поле. По дороге сообщил: отряд биологов готов к «наступлению». Только от «врага» — от хлопковой совки — все еще нет вестей. Абидов очень беспокоился по этому поводу.
Али-Муйлов, идя за ними, испуганно прислушивался. На всякий случай трижды плюнул:
— Тьфу, тьфу, тьфу, домладжан! Да оградит
Абидов нервно рассмеялся:
— В-вам, бригадир, выходит, наплевать на наши опыты?
— Не думайте, домла. Справку мы вам выдадим. Почему наплевать? Напишем: хорошие опыты. Все как нужно.
— Да, я вижу, вы мастер писать справки.
Усач не ответил, махнул рукой и зашагал обратно к полевому стану. Доцент, глядя ему вслед, задумчиво вздохнул.
— Непостижимые вещи творятся на белом свете!
— Например? — поинтересовался Нормурад.
— Пожалуйста, могу и пример. Хотя бы вас взять. Большой ученый, человек бывалый. Правильно я говорю?
Нормурад-ата остановился.
— Ну и что?
— А вот что. Вы приехали, кажется, на встречу с читателями, так ведь? А подумали о том, есть ли у этих людей время для чтения?
С широкого скуластого лица домлы схлынула кровь, на висках набухли вены.
— То есть вы хотите сказать… Моя беседа здесь о пользе книги — напрасный труд?
— Нет, зачем же. Я всегда за книги. Хочу лишь одно сказать: хлопкоробы наши работают от зари до зари. Когда им читать? Вот о чем я тревожусь, уважаемый профессор!
— Послушайте, доцент! — Лицо домлы побагровело, на выпуклом большом лбу росинками заблестели капли пота. — Человек, если он стремится к знаниям, всегда найдет время почитать. А тот, кто равнодушен…
— Вот как? — тонкие губы Абидова язвительно искривились. — В теории вы, может, и правы. Но попробуйте-ка восемь-девять часов помахать кетменем, да еще в этом пекле, хотелось бы взглянуть — останется у вас охота к чтению или нет?
— Я еще раз повторяю! — загромыхал домла. — У меня достаточный жизненный опыт. Я уверен, кто жаждет Знаний… — Нормурад-ата сгоряча споткнулся о небольшой камень и умолк.
Нет, этот Абидов вовсе не таков, каким показался при первой встрече. Скорее всего, он из тех мелочных правдолюбов, которые везде и во всем только и ищут недостатки. Выискивает кривизну в конском волосе. Можно, пожалуй, понять и Атакузы. Нелегко ему приходится, если вокруг подобные типы.
Абидов между тем повернул назад. Домла возмущенно крикнул:
— Погодите, товарищ Абидов! Разговор не окончен!
Доцент нехотя остановился.
— Я не желаю продолжать такой разговор!
— Почему же?
— А потому…
Возмущение домлы сменилось растерянностью. Он с удивлением смотрел на этого странного человека. А у того вдруг задрожали губы, как у обиженного ребенка.
— Я думал, вы — большой ученый, настоящий человек, открыл душу. А вы?..
Домла окончательно растерялся:
— Прошу простить меня. Но ведь вы сами наговорили такое…
— Да что такого я сказал? Беседовали о культуре. Я уже целую неделю, как приехал сюда, только об этом и думаю.
— И что же?
— Низкая у нас культура, очень низкая, особенно культура труда. Вот возьмите здешних хлопководов. В нашей стране столько изобретено машин для них! Есть прекрасные тракторы, сеялки, культиваторы, хлопкоуборочные машины. Они должны помогать дехканину! И в этом хозяйстве техники предостаточно.
— Ну-ну…
— А теперь, к примеру, возьмем Али-Муйлова! Ведь он, по старой привычке, чуть свет гонит людей на работу и, пока не стемнеет, не выпустит их с поля. К чему же тогда вся эта техника, если бригадир предпочитает ей кетмень? Вот он идет, Усач наш! — показал Абидов на приближающегося к ним Али-Муйлова. — Спросите-ка у него — когда люди выходят на работу и когда кончают.
— И что, думаете, он скажет?
— Скажет, и скажет с гордостью: приходят на поле до рассвета и уходят с закатом. А почему?
— Да, в самом деле — почему? — Этот злой на язык и желчный человек заинтересовал домлу.
— Да потому, что бригадир, — Абидов с нажимом произнес «бригадир», — до сих пор живет представлениями тридцатых годов, считает, что труд должен быть именно таким. Поел, поспал — и снова вкалывай! У него даже в мыслях нет, что не хлебом единым жив человек, что отдых дается не только для обеда, что есть на свете так называемый духовный мир! Но такой вот Али удобен раису. Когда бы ни нагрянул кто из на. пальников — работа кипит! Но тогда для чего колхозу большая техника?
Нормурад-ата не отвечал. Ощутил во всем теле усталость — это в последнее время с ним случалось нередко. Внезапно ослабли ноги, он осторожно присел на берегу арыка. Абидов устроился рядом и заговорщически прошептал:
— Вот он идет, наш уважаемый М-муйлов. Задайте же, непременно задайте ему вопрос!
Усач преобразился: в новой нейлоновой сорочке усы подкручены, концы их стали острее, подбородок гладко выбрит. Подошел с застенчиво-угодливой улыбкой:
— Зачем же так, домладжан! Отдохнуть вам надо на полевом стане, а вы сидите здесь на жаре. Прошу вас, домла, прошу…
— Спасибо, дорогой. Вопрос тут у нас один возник: когда ваши люди идут на обед?
— Люди… — Али-Муйлов устремил глаза-бусинки в небо, посмотрел на тень от дерева. — Рановато еще, домла. Через часок, пожалуй, пойдут.
— А утром? Когда выходят на работу?
Усач, видно, почувствовал: неспроста спрашивает гость, но не мог понять, куда он клонит. Озадаченно потер новой тюбетейкой гладко выбритую голову.
— Люди… золотые у нас люди, домладжан. Чуть свет — все как один на поле.