Совершенство
Шрифт:
Они дергаются, будто их приводят в действие металлические шестеренки, загибаются и разгибаются какими-то рывками.
Колин сжимает пальцы, разжимает их опять, а потом, поймав ее взгляд, сжимает в кулак.
– Люс.
Она взглядывает в его нахмуренное лицо.
– М-м-м?
– Я в порядке.
– Твои руки… – Она воспроизводит дерганые движения, не желая произносить «повреждены», или «плохо двигаются», или, самое худшее: «какие-то не такие».
– Иди сюда. Я покажу тебе, как они хороши.
У нее, наконец, вырывается
– Не так уж это было и страшно. Ну, возвращаться. – Слышится его шепот в темноте комнаты. Он лежит, погребенный под несколькими слоями одеял, и тишина кажется необычно глубокой, после того как Джей истратил весь заряд энтузиазма по поводу успешной реанимации и отправился провести ночь где-то еще.
Такое ощущение, что они пробыли вместе несколько дней. Целые дни разговоров и прикосновений, и объятий настолько тесных, что между ними даже воздуха не оставалось. На самом деле прошло всего пятнадцать минут. Джей сказал, он испугался, когда Колина начала бить такая крупная дрожь, что он почти скатился с одеяла. Но время тогда казалось таким щедрым: каждая минута растягивалась, казалось, на двадцать.
– Люси, прекрати пялиться на мои руки и иди сюда.
Она проскальзывает к нему под одеяла, и он притягивает ее поближе, в глубокие теплые объятья. Она чувствует себя сильнее, телеснее, чем когда-либо, и Колин довольно бормочет ей что-то в спину.
– Что?
– Ты, – говорит он сонно. – Просто интересно, то ли ты на ощупь какая-то другая, потому что ты другая, или это потому, что я чувствую тебя по-другому.
– Что ты имеешь в виду?
– Ты кажешься более плотной. Ощутимой.
– Как это – более ощутимой? – Ей хочется знать, почувствовал ли он то же, что и она, словно ее присутствие в этом мире становится более постоянным.
Вместо ответа он отвечает просто:
– Я хочу туда опять.
Если раньше Люси казалось, что у Джея с Колином крайне организованный подход к делу, то теперь они делают все чуть ли не с армейским фанатизмом. Новое реанимационное оборудование и препараты разложены перед ними на ковре. Они выбирают оптимальное время суток, основываясь на прогнозах и данных прошлых лет. Они запаковывают, потом перепаковывают все заново, готовясь к любому варианту развития событий.
Это успокаивает… В каком-то совершенно извращенном смысле. Она знает, что, если она будет уж слишком протестовать, Колин услышит в ее голосе ложь. Она не хочет, чтобы он рисковал жизнью, но какая-то ее часть крепнет и расцветает всякий раз, как он говорит об озере. Это что, жадность? Она не уверена, как ей истолковать это чувство, ту странную завороженность, которую она испытывает, глядя, как любимый человек без оглядки подвергает себя опасности.
– В прошлый раз я поддерживал твою температуру на уровне тридцать три и три, – Джо хихикает и добавляет: –
– Сколько раз говорить, что туда ты никогда не заберешься.
Люси некоторое время наблюдает, как они хихикают, словно им двенадцать лет, а потом возвращается к блокноту у себя на коленях. Она рассеянно выводит круги и квадраты, цветы и облака, пытаясь вспомнить свои любимые слова и как они выглядели когда-то под кончиком ее карандаша.
Кристаллизация. Кристаллическая решетка. Инерция. Сублимация. Энтальпия.
Слова врываются в ее мысли и приносят с собой воспоминания о классе, об учебных поездках в университет во влажные летние месяцы, о стипендии, которая должна была достаться ей. Взглянув на бумагу, она удивлена, увидев идеальные буквы, выписанные ровным почерком, никаких прерывающихся линий. Она сидит и глядит на них, тихо радуясь возвращающимся способностям. Ей никогда не удавалось удерживать карандаш подолгу, не говоря уж о том, чтобы передавать свои мысли на бумаге. Так что смотреть за тем, как слова появляются из-под ее карандаша, не менее увлекательно, чем наблюдать за парнями, одержимыми своей околоозерной деятельностью.
– Вот черт, Люс! – орет Колин, и она сразу же замирает; грифель ломается о бумагу.
– Что?
– Ты пишешь. – Он восхищается так, будто она— ребенок, только что сделавший свой первый шаг.
Джей в знак одобрения неторопливо хлопает в ладоши и свистит. Колин встает, поворачивается спиной к разложенным на полу гаджетам, книгам и одеялам и садится рядом с ней на кровать.
Он протягивает руку, гладит ее по плечу и объявляет:
– Мне кажется, ты последнее время более плотная. Ощутимая.
Она глядит на него во все глаза. Он повторяется, и его речь кажется немного заторможенной, будто ему каждый раз требуется время, чтобы собраться с мыслями. Но прежде, чем она успевает сказать ему, что он уже говорил то же самое прошлой ночью, окно внезапно распахивается, и в комнату врывается поток ледяного воздуха, прервав взволнованную речь Колина. Он закрывает окно, и, когда он возвращается к ней, руки у него такие же холодные, как у нее. Но его прикосновение обжигает ее предчувствием, намеком на будущий, настоящий холод.
Она задумывается, может, именно так чувствует себя тигр, когда ветер приносит ему запах добычи, или бегун на длинные дистанции, когда пальцы его ног касаются стартовой линии. Она чувствует себя так, будто вот-вот взорвется и разлетится миллиардом сверкающих ледяных частиц. Может, эта легкость, это пьянящее возбуждение, которое она чувствует, когда Колин раздевается на льду, значит, что она может просто улететь?
В прошлый раз Колин разделся и сразу прыгнул в воду, словно, если бы он дал себе время подумать, он бы на это не пошел. В этот раз он смотрит на нее, и его улыбка становится все шире. Медленный взмах ресницами. Она делает шаг назад, еще один, потом поворачивается и идет к тропинке, не дожидаясь даже, когда он погрузится целиком.