Соверен
Шрифт:
— Как это произошло? — спросил я, едва поспевая за сержантом.
— Редвинтер воспользовался разрешением сэра Уильяма и вышел из камеры, чтобы немного размяться, — не замедляя шага, ответил Ликон. — Незадолго до этого арестант поел под его наблюдением. А минут десять спустя после ухода Редвинтера стражники услыхали какой-то странный звук и догадались, что арестанта рвет. Они вбежали в камеру и обнаружили его на полу в луже блевотины. Бедняга едва дышал. Солдаты позвали меня. Я приказал немедленно принести пива и соли, смешал их и заставил арестанта выпить. При отравлениях это первейшее
— Вы поступили чрезвычайно разумно, сержант.
Ликон промолчал. Про себя я вновь отметил, что по какой-то неведомой причине от прежней его приветливости не осталось и следа.
Мы миновали длинный коридор, шаги наши гулко отдавались по каменным плитам. Дверь в камеру Бродерика была открыта нараспашку, и оттуда доносился кислый запах рвоты. Несмотря на зловоние, в камере было полно народу. Двое солдат, стоя у постели Бродерика, поддерживали его в сидячем положении. Заключенный был смертельно бледен и, похоже, плохо понимал, что с ним происходит. Один из солдат открыл ему рот, давая доктору Гибсону возможность влить туда какого-то снадобья. Редвинтер понуро стоял в стороне. В глазах его, помимо злобы, я заметил отблески еще какого-то чувства. Возможно, то была растерянность. Малеверер, скрестив руки на груди, грозно хмурился. Он бросил на меня взгляд, не предвещавший ничего хорошего.
— Где вас черти носили? — процедил он.
— Я… я навещал мастера Ренна, сэр Уильям.
— Выйдем отсюда, — приказал Малеверер.
Редвинтер последовал было за нами, но Малеверер обернулся и рявкнул:
— А вы оставайтесь на месте! Арестанта вновь пытались убить, — бросил он, когда мы оказались в коридоре.
— Отравление?
— Редвинтер клянется, что лично надзирал за приготовлением пищи, сам принес ее заключенному и не сводил с него глаз, пока тот ел. А через десять минут Бродерик в корчах свалился на пол. Если Редвинтер не лжет, у злоумышленников не было никакой возможности подсыпать арестанту яд. Слова Редвинтера подтверждает сержант Ликон. Но в таком случае арестанта мог отравить один-единственный человек, — отчеканил он, многозначительно поджав губы. — И человек этот — сам Редвинтер.
— Но зачем ему это делать, сэр Уильям? К тому же он не мог не понимать, что, поступая подобным образом, подставляет себя под удар.
— Его соображения мне не известны, — процедил Малеверер, явно сознававший, как неубедительны его обвинения. — Мне известны лишь факты.
— Наверняка возможность подсыпать заключенному яд была у кого-то еще. Кто знает, что Бродерик находится в аббатстве?
— Всего несколько человек, — злобно тряхнув головой, буркнул Малеверер. — Но, вполне вероятно, они оказались слишком болтливы. Сейчас ни на кого нельзя полагаться.
— По словам сержанта Ликона, Редвинтер вышел из камеры, как только заключенный закончил свой обед, — сказал я. — Он отправился размять ноги. Что, если злоумышленник проник в камеру в его отсутствие?
— А как, скажите на милость, он проскользнул мимо караульных? — проворчал Малеверер. — И каким образом заставил Бродерика проглотить яд?
— Может быть, заставлять
Шум, донесшийся из камеры, заставил Малеверера обратить взор к дверям. Громко звеня цепями, которыми были скованы лодыжки арестанта, солдаты подняли его, усадили в кресло Редвинтера и вынесли в коридор. Вслед за ними вышел доктор Гибсон. Рубашку лекаря покрывали пятна, лицо побагровело от волнения.
— Там слишком темно, и я не могу осмотреть больного как следует, — пояснил он.
Я принялся разглядывать Бродерика. Он был бледен, как мертвец, дышал тяжело и прерывисто. Однако глаза оставались открыты, и в какое-то мгновение я поймал на себе его укоряющий взгляд.
Малеверер подозвал сюда тюремщика.
— Я только что сказал мастеру Шардлейку, что у меня есть весьма серьезные подозрения на ваш счет, — изрек он. — Кроме вас, никто не мог отравить заключенного.
Редвинтер метнул на меня взгляд, исполненный жгучей ненависти.
— Уверен, мастер Шардлейк постарался всячески укрепить вас в этом мнении, — процедил он сквозь зубы.
— Ошибаетесь, — бросил Малеверер. — Мастер Шардлейк со мной не согласен.
Слова эти явно стали для Редвинтера полной неожиданностью. Он в замешательстве переводил глаза о меня на Малеверера.
— Клянусь, я не давал ему яд, — заявил он наконец. — Не понимаю, почему я заслужил подобные подозрения?
— Не смейте распускать язык передо мной, вы, гнусный недоумок! — рявкнул Малеверер и сделал угрожающее движение по направлению к тюремщику.
Тот подался назад, и я впервые увидел, как в ледяных глазах Редвинтера заметались огоньки страха.
— Клянусь, сэр Уильям, я ни в чем не виноват, — понурившись, пробормотал он.
Лекарь меж тем влил в глотку Бродерика очередную порцию соленого пива, и того вновь вырвало. Тонкая струйка желтой жидкости стекала у него по подбородку.
— Он вне опасности? — обратился Малеверер к лекарю.
— По крайней мере, я вывел весь яд из его желудка. Хорошо, что солдат, который его обнаружил, догадался сразу вызвать рвоту.
— Можно мне осмотреть камеру? — обратился я к Малевереру.
— Зачем?
— Сам не знаю. Но если признаки отравления появились у Бродерика спустя десять минут после того, как мастер Редвинтер вышел из камеры, возможно, заключенный принял яд сам.
— Где он мог взять яд? — взревел тюремщик. — Я осматриваю камеру каждый день! В ней невозможно ничего спрятать!
— Осматривайте, если хотите, — устало кивнул Малеверер.
Я вошел в пустую камеру. На каменном полу не удалось обнаружить ничего, кроме пятен рвоты. Я прошелся по камере взад-вперед, надеясь, что взор мой наткнется на какой-нибудь необычный предмет. Малеверер и Редвинтер, подобно двум огромным воронам, не сводили с меня глаз.
Деревянные миска и чашка, которыми пользовался Бродерик, были пусты. Скорее всего, доктор Гибсон уже забрал статки пищи, дабы подвергнуть их исследованию. Всю обстановку камеры составляли кровать, табуретка и пустой ночной горшок. Я сбросил с кровати перепачканные рвотой одеяла и принялся ощупывать соломенный тюфяк.