Сотня
Шрифт:
– Я не читал никаких лекций. Я просто стараюсь сделать так, чтоб мы выжили.
Грэхем поднял бровь.
– Это очень интересно. Особенно если учесть, что твой отец приговорил наших друзей к смерти. Но не переживай, я-то знаю, ты на нашей стороне.– И он широко улыбнулся Уэллсу.– Это так?
Уэллс с опаской посмотрел на него, а потом коротко кивнул:
– Конечно.
– Ну,– продолжил Грэхем, и его дружелюбный тон странно противоречил неприязненному блеску его глаз,– и за что тебя посадили?
– Не очень-то вежливый вопрос, правда ведь? – Уэллс улыбнулся загадочной, как он надеялся, улыбкой.
– О, я так сожалею,– Грэхем
– 847 дней? – переспросил Уэллс.– И можно предположить, что тебя осудили не потому, что ты спер со склада ароматические приправы?
– Нет,– сказал Грэхем, шагнув в сторону Уэллса,– не за это.– Все вокруг затаили дыхание, кто-то неловко переминался с ноги на ногу, а кто-то, наоборот, жадно подался вперед.– Меня посадили за убийство.
Их глаза встретились. Уэллс постарался ничем не выдать своих чувств: ему не хотелось, чтоб Грэхем получил удовольствие, увидев, насколько он потрясен.
– Да? – сказал он небрежно.– И кого ты убил?
Грэхем холодно улыбнулся.
– Если бы ты провел среди нас побольше времени, ты бы знал, что твой вопрос не очень-то вежливый.
Несколько секунд прошло в напряженной тишине, а потом Грэхем продолжил:
– Но я в любом случае уже знаю, что ты сделал. Когда арестовывают сына Канцлера, новости разносятся быстро. Ты, конечно, не признаешься. Но раз уж мы так мило болтаем, может, ты скажешь, зачем нас отправили сюда? Сейчас, когда стольким нашим друзьям по-прежнему грозит казнь после пересмотра дела? – Грэхем все еще улыбался, но его голос звучал теперь ниже и опаснее.– Почему нас отправили именно сейчас? Что заставило твоего отца так внезапно снарядить эту экспедицию?
Его отец. За этот день, впитывая в себя новые ощущения от пребывания на Земле, Уэллс почти убедил себя, что сцена на грузовой палубе – резкий звук выстрела, темный кровавый цветок, распустившийся на груди отца – была просто кошмарным сном.
– Конечно, он не собирается ничего нам говорить,– презрительно усмехнулся Грэхем.– Так, солдат? – И он издевательски взял под козырек.
Ребята с Аркадии и Уолдена, до этого не сводившие глаз с Грэхема, развернулись к Уэллсу и так пристально на него уставились, что все волоски на его коже встали дыбом. Конечно, он знал, в чем дело. Знал, почему стольких ребят казнили в их восемнадцатый день рождения, казнили за преступления, совершив которые в недавнем прошлом они были бы помилованы. И почему их кое-как подготовленная экспедиция была так поспешно отправлена на Землю.
Он знал это лучше, чем кто-либо еще, потому что сам был во всем виноват.
– Когда мы полетим домой? – спросил парнишка, которому на вид было не больше двенадцати лет.
Уэллс внезапно почувствовал острое сострадание к его несчастной матери, которая где-то там, на корабле, даже не подозревала о том, что ее сын преодолел многие километры и оказался на планете, когда-то оставленной человечеством. Оставленной умирать.
– Мы уже дома,– сказал Уэллс, вложив в эти слова как можно больше искренности.
Если произносить их достаточно часто, возможно, он сам начнет в них верить.
В этом году он почти пропустил концерт, который всегда
Но когда Уэллс вошел в Зал – большую овальную комнату с выгнутыми панорамными окнами – горе, которое неделю назад поселилось в нем и, кажется, блуждало по телу, застыло в его желудке. Обычно вид, который открывался из окон, казался ему невозможно прекрасным, но этой ночью блеск звезд, окружавших окутанную облаками Землю, напомнил ему о поминальных свечах. Его мать любила музыку.
Зал, как всегда, был переполнен, вокруг взволнованно гудела большая часть населения Феникса. Множество женщин жаждало продемонстрировать новые платья, дорогие и, в некоторых случаях, прекрасно на них сидевшие – тут все зависело от того, остатки какой именно ткани им удалось раздобыть в Обменнике. Уэллс сделал несколько шагов вперед, и по толпе побежала рябь шепотков и понимающих взглядов.
Уэллс постарался сосредоточиться на передней части помещения – там возле Древа, в честь которого был назван Эдем-Холл, уже собрались музыканты. Легенда гласила, что саженец Древа чудом выжил в горящей Северной Америке и был доставлен на Феникс перед самым Исходом. Сейчас дерево выросло до самого потолка, его тонкие ветви простирались во все стороны на десяток метров: лиственный полог как бы набросил на музыкантов вуаль зеленоватых теней.
«Это сын Канцлера?» – спросила какая-то женщина у него за спиной, и новая волна жара прилила к его и без того пылавшим щекам. Он так и не выработал иммунитета к этому хвосту оценивающих любопытных взглядов, что неизменно за ним тащился, но сегодня это было особенно невыносимо.
Он развернулся и начал было пробираться к выходу, но замер на месте, когда чья-то рука нашла его ладонь. Глянув через плечо, он наткнулся глазами на недоумевающий взгляд Кларк.
– Куда это ты собрался сбежать?
Уэллс мрачно улыбнулся:
– Оказывается, у меня неподходящее настроение, чтобы слушать музыку.
Кларк на миг задержала на нем взгляд, а потом ее пальцы вновь крепко сжали его руку:
– Останься. Ради меня,– Она увлекла его вперед, туда, где в заднем ряду было два свободных места.– Надеюсь, ты мне расскажешь, что именно мы слушаем.
Усаживаясь возле Кларк, Уэллс вздохнул.
– Я уже говорил тебе, что будут исполнять Баха,– сказал он, бросив тоскливый взгляд на дверь.
– Ты понимаешь, что я имею в виду.– Пальцы Кларк переплелись с его пальцами.– Одна часть, другая часть… к тому же я вечно начинаю хлопать не вовремя.
Уэллс слегка пожал ее руку.
В анонсах или представлениях не было никакой нужды. Как только на волю вырвалась первая нота, разговоры стихли. Проведя смычком по струнам, скрипач заставил присутствующих замолчать. Потом к нему присоединилась виолончель, за ней – кларнет. Барабаны в этот вечер не звучали, но не беда – Уэллс почти слышал, как две сотни человеческих сердец бьются в такт музыке.