Состязание

Вересаев Викентий Викентьевич

— Хоть с гору величиной нарисуй, лучше не станет! — крикнул озорной голос.

И все засмеялись. Раздался свист, шип. Кто-то за­вопил:

— Камнями его!

И другие подхватили:

— Побить камнями!

Но вот шум начал понемногу затихать. Кричащие и хохочущие

рты сомкнулись, поднятые с камнями руки опустились. И вдруг стало тихо. Так иногда неожиданно налетит с гор ветер, — завоет, завьется, поднимет к небу уличную пыль — и вдруг упадет, как в землю уйдет.

Люди смотрели на Зорьку, и Зорька смотрела на них. Один юноша в недоумении пожал плечами и сказал дру­гому:

— А знаешь, я до сих пор не замечал, что Зорька так прелестна. Ты не находишь?

И другой ответил задумчиво:

— Странно, но так. Глаз не могу оторвать.

Высоко подняв брови, как будто прислушиваясь к че­му-то, Зорька смотрела перед собою. Чуть заметная сча­стливая улыбка замерла на губах, в глазах был стыд­ливый испуг и блаженное недоумение перед встающим огромным счастьем. Она противилась, упиралась и, одна­ко, вся устремилась вперед в радостном, неодолимом порыве. И вся светилась изнутри. Как будто кто-то, втай­не давно любимый, неожиданно наклонился к ней и ти­хо-тихо прошептал:

— Зорька! Люблю!

Люди молчали и смотрели. Они забыли, что это — та самая Зорька, которая носит в корзине тускло побле­скивающую рыбу и серебряные пучки чесноку, не заме­чали, что лицо ее несколько широко, а глаза поставлены немного косо. Казалось, будь она безобразна, как дочь кочевника, с приплюснутым

носом и глазами, как щел­ки, — само безобразие, освещенное изнутри этим чудесным светом, претворилось бы в красоту небывалую.

Как будто солнце взошло высоко над площадью. Ра­достный, греющий свет лился от картины и озарял все кругом. Вспомнились каждому лучшие минуты его любви. Тем же светом, что сиял в Зорьке, светилось вдруг пре­образившееся лицо его возлюбленной в часы тайных встреч, в часы первых чистых и робких ласк, когда неожи­данно выходит на свет и широко распускается глубоко скрытая, вечная, покоряющая красота, заложенная твор­цом во всякую без исключения женщину.

Прояснилось лицо старого брюзги-погонщика, взглянул он на свою старуху, и улыбнулся, и толкнул ее сухим лок­тем в жирный бок.

— А помнишь, старуха… Гы-гы!.. У водопоя-то? Ты поила коз, а я перепрыгнул через плетень… Молодой ме­сяц стоял над горой, цвели дикие сливы…

И, застенчиво улыбнувшись, взглянули на него с оплыв­шего, багрового лица знакомые, милые, давно забытые глаза, и осветилось это лицо отблеском того вечного света, который шел от Зорьки. Погонщик хихикал и грязною ру­кою вытирал слезы на гноящихся своих глазах. И каза­лось ему, — не умел он ценить того, что у него было, и по собственной вине сделал свою жизнь серою и безрадост­ною.

Это был он, который первым крикнул на всю площадь:

— Да будет Единорог Трижды-Венчанным!

1919