Соска
Шрифт:
А он называл фамилии, даты, города и какие-то «объекты», его голос дрожал, и если бы не абсурдность предположения, то я мог бы подумать, что он вот-вот расплачется, как дитя.
Наконец он выговорился, шмыгнул свороченным набок носом, буркнул «никогда себе этого не прощу» и встал.
— Побудь еще немного Свердлофф, — сказал он. — Я приеду за тобой через месяц и заберу. Обещаю. Сволочи, они там уже нового присмотрели… Дай мне один месяц, Sasha. Так будет лучше.
— Всего месяц, — еще раз повторил он, закрывая за собой дверь.
Поведение Хабибуллина после этого визита
Теперь я чувствовал в нем не только заинтересованность в «моем случае», но и какую-то иную заинтересованность, граничащую с подобострастием.
Он отвел под мои обмороки самую лучшую палату.
Он начал давать мне деньги. Вернее, выдавать, всякий раз требуя расписку. Я к этим бумажкам потерял интерес, разучился их считать и оценивать суммы по отношению к их покупательской способности. Вероятно, поэтому тратились они чрезмерно быстро. Но расписывался с удовольствием.
Дома меня тоже ждал сюрприз. В мое отсутствие соседка Татьяна Михайловна произвела генеральную уборку, накупила продуктов и наготовила всякой вкуснятины.
Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что все эти блага свалились на меня неспроста — позаботился странный мужик со шрамом. Вот только к благам я как раз и потерял всяческий интерес. Мне было все равно, есть ли в холодильнике колбаса или нет, пуст ли стакан, или в нем налита вода. Если вода была налита, я ее выпивал.
Единственное, что пользовалось у меня все более растущим интересом, было писательство. Я марал бумагу постоянно. И не для того, чтобы «слить» куда-то то, что творилось у меня в голове, а наоборот как только я брался за перо, в голове как по мановению волшебной палочки начинали роиться образы. Это стало для меня своего рода наркотиком, средством уйти от реальности.
Я погружался из реальности в антиреальность так глубоко, что иногда начинал их путать, и мне приходилось напрягать волю, чтобы допустить, что вот эта жалкая комнатуха на седьмом этаже грустной башни реальность и есть. А иногда я вдруг ясно осознавал, что схожу с ума. А точнее, уже сошел. Немного. Не может здоровый человек погружаться в мир, создаваемый его мозгом, до такой степени. Но я даже не успевал испугаться этой мысли, сознание мгновенно переключалось на образы, которые она прервала, и я блаженно расслаблялся.
Время шло. Прошел обещанный мужиком месяц, потом еще один, пролетела зима. Отношение ко мне Хабибуллина постепенно изменилось. Он по-прежнему обожал мои странные «отключения», которые к тому же делались все более частыми и продолжительными (я проваливался в многодневный обморок пару раз в месяц), но лучшую палату больше не предоставлял. Татьяна Михайловна, хоть и продолжала называть «бедным кроликом», убираться в квартире перестала, а холодильник больше не ломился от продуктов, а лишь скромненько предоставлял самое необходимое.
«Деньги мужика кончились», — без заинтересованности понял я.
Я не замечал и не понимал, что деградирую, что скольжу по шкале общепринятых условностей вниз и чем дальше,
К тому же я влюбился. Дульсинеей моего сердца стала соседка с одиннадцатого этажа. Звали ее невероятно красиво: Вилена.
Времени свободного у меня было предостаточно, и в перерывах между написанием рассказов я подкарауливал Вилену у подъезда и собирался с духом, чтобы с ней заговорить. Шпионя за ней, я понял, что она по-советски амбициозна, поэтому шансов завоевать ее сердце при моем нынешнем положении немного. Вот если бы стать известным писателем…
Рассказов как раз накопилось много, и я решил отнести их в издательство. Это был первый за долгие месяцы и, как оказалось, последний мой выход в люди.
Издательство я выбрал по географическому положению: по прямой линии метро, не надо было делать пересадку.
Встал вопрос об одежде. Моя старая одежда, которую я обнаружил в квартире, была мне мала, новой я не приобрел. Из положения я вышел следующим образом: поверх рубашки надел пуловер, так что стало не видно, что рубашка мне мала в рукавах, а рукава пуловера слегка подвернул. Получилось неплохо.
Что до брюк, то я распорол их снизу. Чтобы выгладить образовавшуюся складку, нужен был утюг. Утюг можно было попросить у Татьяны Михайловны. А можно было у Вилены. Я выбрал Вилену…
Я не мог знать, но предполагал, что скорые за мной приезжают теперь с запозданием в час, а может быть и в сутки, санитары, скорее всего, воротят нос и брезгливо швыряют на носилки, как немытый овощ с запашком. Какая мне до этого была разница?
Мало-помалу я научился осознавать момент, в который я отключаюсь, и помнить о нем, выйдя из комы.
Чаще всего это происходило, когда я писал, и мысль задерживалась на одной и той же фразе. Я естественным образом пытался сконцентрироваться, повторял ее несколько раз и даже успевал подумать, что после таких вот повторений со мной может случиться «провальчик», и следующее, что я видел, была светлая точка в пустоте, спустя несколько дней.
Кроме того, я настойчиво учил себя удерживать в памяти то, что мне виделось в периоды забытья. Что-то я наверняка видел, я это чувствовал, а Хабибуллин был в этом уверен. Кажется, он писал какую-то научную работу про парадоксальные видения при коматозном состоянии, где я выступал в качестве бесценного экспоната.
Я все больше совершенствовался. Я научился сразу же по пробуждении, даже еще раньше, в момент появления точки, осознавать, кто я и где я нахожусь.
И вот однажды случилось чудо.
Как вам рассказ, Геннадий Анатольевич?
— А? Это он мне? — удивленно встрепенулся Полежаев и посмотрел за окно, где вовсю чернела ночь.
— Ага, вам. А заодно и Рафаэлю Рустамовичу и Вилене, повелительнице самых моих сладких грез.
— Ничего так, — буркнул Полежаев, подозрительно косясь на раскрытую пасть бегемота-диктофона. — Только затянуто немного. Но мне в принципе нравится, когда история бесконечна, как «у попа была собака, он ее любил, она съела кусок мяса…» — Полежаев резво повернулся к Хабибуллину: — А как это вы делаете, доктор?