Сошел с ума
Шрифт:
— Попей, — согласился Трубецкой. — Почему нет. Отлей заодно.
Он сам зажег свет, потому что мне нипочем не отыскать бы выключатель. Туалет был чистый, большой, со стенами, выложенными необыкновенно красивой серебристой плиткой. С тремя отдельными кабинками. И с роскошным умывальником, над которым висел электрический вентилятор со странной надписью «ЗИКС!». Я наладил теплую воду и сунул голову под кран. Не только попил, но и освежился, затопив половину комнаты. Трубецкой прокомментировал:
— Гигиеничный ты человек. И это еще раз говорит
Так, пошучивая, добрались до третьего этажа, где в полутемном коридоре встретили еще одного человека в черном, сидящего на корточках у одной из дверей. Лицо было закрыто полумаской; когда он встал, то оказался ростом под потолок. При этом весь был обмотан то ли пулеметной лентой, то ли альпинистским страховочным тросом. Да и дверь, возле которой он дежурил, была приметная: двустворчатая, выделанная затейливой резьбой, с массивной бронзовой ручкой.
— Ну? — спросил Трубецкой.
— Спит, как сурок, — доложил атлет. — Я проверил.
— Как проверил?
— Да я же заглядывал.
— Не разбудил, Толяныч?
— Да я же осторожно, на цыпочках.
— Ну что, Мишель, пошли?
— Пошли, — сказал я тоном Петрухи из замечательного фильма «Белое солнце пустыни».
— Вставай, Игнатушка! — Трубецкой потряс его за голое плечо. Сырой спал так крепко, словно репетировал смерть. На тумбочке рядом с кроватью какие-то склянки, пузырьки, рюмка, пепельница с окурками. Спальня, обставленная мягкой мебелью вкрадчивых, бледно-серых тонов, вполне в соответствии с запросами хозяина, все-таки оставляла впечатление нежилой, как бы еще не вывезенной из магазина. С мускулистой шеи Сырого свесился на подушку золотой медальон — знак Водолея.
— Игнатушка, — Трубецкой продолжал его трясти. — Божий суд проспишь, голубчик!
Наконец Сырой открыл глаза. В них не было привычной гнили, и вообще не было никакого выражения.
— Ах, это ты, Труба? — молвил с досадой. — Добрался все же? Ну и что дальше?
Трубецкой опустился в кресло, трость установил между ног.
— Дальше? Хороший вопрос. Я тоже над этим думал. Проще всего было пристрелить тебя прямо во сне. Но как-то это неблагородно, как-то примитивно, ты не находишь?
— Оставь свои шуточки для девочек, — Сырой, сморщившись, подтянулся на подушке повыше. — А этого зачем притащил? Без него не могли столковаться?
— Да нам вроде не о чем больше столковываться, Игнатушка. Вроде все уже предельно ясно.
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что сказал. Вставай, голубчик, вставай! Скоро рассветет, а мне еще в одно место надо успеть.
Сырой потянулся к тумбочке.
— Разреши, сигареты возьму?
— Не стоит. Там же у тебя пистолетик, верно? Любишь с пистолетиками баловаться, как урка какой-нибудь. Стыдно, Игнат!
Сырой не послушался. Распахнул створку тумбочки и сунул руку внутрь, но в
— Больно!
Я решил, пора и мне обронить словечко, а то что я все как посторонний.
— У вас тут, Игнат Семенович, обстановка роскошная, но несколько неуютно. Как в комиссионке.
Сырой отреагировал на мое замечание, словно на писк заговорившего клопа.
— Надо было еще вчера тебя шлепнуть, писатель. Хорошее нельзя откладывать на потом.
— Справедливо подмечено, — поддержал Трубецкой. — Но это бы ничего не изменило. Не стоило Полинкину девочку умыкать. Вот где твоя главная ошибка. Ты же знаешь, как она к этому относится. Женщина балованная, вспыльчивая. Не рассчитал ты, голубчик.
— Дайте закурить, сволочи! — попросил Сырой. Трубецкой достал сигареты, и закурили мы все трое. Сырой изредка встряхивал правой рукой, словно сбрасывал воду с пальцев.
— Пошутили, и хватит, — сказал он. — Сейчас твоя минута, Эдька, покобенься, отведи душу. Но деньги все равно придется вернуть. Сам же понимаешь.
— Может, придется, может, нет. Ты, Игнатушка, об этом уже не узнаешь.
— Брось, это же глупо. Чего этим добьешься?
— Ты мне выбора не оставил. Вцепился, как клещ.
— У Циклопа таких клещей еще с десяток.
— Что ж, — Трубецкой вздохнул. — Придется всех передавить по очереди.
— Не надорвешься?
Трубецкой улыбнулся, и Сырой улыбнулся в ответ. Между ними пробежала искра взаимопонимания, которую я ощутил, как короткое замыкание.
— Вставай, Игнат, — поторопил Трубецкой, — действительно, хватит базланить.
— Куда спешить, — Сырой продолжал улыбаться, и от его улыбки, налившейся знакомой гнилью, у меня мурашки скользнули по коже. — Кончай здесь, если рискнешь. А лучше перестань валять ваньку, скажи, чего хочешь? Какие твои условия? Писателя отдать? Пожалуйста, забирай, не жалко. Такого говна везде полно. Только скажи, будь ласков, чего в нем Полинка нашла? У него что, член с насечкой?
— Пойдем в спортзал, Игнат.
— Ах вот оно что! Ты же чемпион. Перед этим сморчком, что ли, хочешь похвастаться? Но зачем тебе все это, Эдуард? Ночь ведь, остынь.
— Веди себя достойно в свой последний час.
Сырой скинул одеяльце, спрыгнул с кровати. Стройный, загорелый, весь сотканный из сухожилий и мышц. Ничего нигде лишнего. Кто бы мог подумать, что он сохраняет себя в такой форме. Длинный, глубокий, старый шрам на боку. Шелковые алые трусики. Он и мысли не допускал, что Трубецкой осуществит свои угрозы. Я тоже в это не верил. Слишком все происходящее напоминало киношную игру. Вдобавок, несомненно между ними существовал некий тайный сговор, подкрепленный некими обязательствами, которые нельзя нарушить. Сговор крупных хищников, защищающих каждый свою территорию, но не жизнь.