Сошел с ума
Шрифт:
Я еще покричал, постучал в дверь — сначала костяшками пальцев, потом кулаком. Глазок будто шевельнулся, переменил цвет.
— Больной, — услышал я женский голос откуда-то сверху. — Вернитесь немедленно в постель!
Я послушался и нырнул под серое одеяло. Вошла женщина огромных размеров, как копна сена, в белом халате, с добрым лошадиным лицом. Руки почему-то держала за спиной. Что-то во всем этом было неладное.
— Где я?! Что со мной?
— В больнице, милок, где же еще. Тебе чего надобно?
— Надобно, чтобы объяснили.
— Про что объяснили, милок?
— Куда я попал?
— Куда все попадают, туда и ты. В обитель скорбей… Ну да не беда.
— Какую пуговку?! Вы кто такая?
— Сестренка твоя… — женщина вдруг резким рывком задрала мою рубаху и всадила шприц в ягодицу. Вроде бы даже не переворачивала. Я и охнуть не успел. Но не обманула. Враз полегчало. На глаза накатила серая мгла, и я тихо скользнул в те края, откуда только что ненароком высунулся…
Следующее пробуждение было более отчетливым. Пришел врач, и мы славно посудачили. Он объяснил, где я. Частная клиника для помраченных рассудком. Коммерческая психушка. Волноваться совершенно не о чем. Уплачено за три месяца вперед. Но, судя по состоянию, я поправлюсь значительно быстрее. Курс общеукрепляющий, новейшая терапия, точечный массаж. Никаких варварских методов лечения здесь не применяют. Особенно в моем случае. Харч тут хороший, люди добрые, так что и толковать не о чем.
— А какой у меня случай?
— Да в общем, честно говоря, обыкновенная горячка. Деллириум тремор. Вы ведь кем себя возомнили?
— Кем?
— Писателем, батенька мой, известным писателем, — облик у врача интеллигентный, заинтересованный, рот до ушей. По виду ему лет сорок.
— А на самом деле кто же я?
— Это вы скоро сами вспомните.
— Кто меня сюда привез?
— Брат ваш родной… Богатый человек, да-с, поздравляю. У нас ведь цены кусаются, а он не поскупился. Очень переживает за вас.
— Нет у меня никакого брата.
— Это мы понимаем.
— И я действительно писатель. Это же проще простого проверить.
— Все мы немного писатели.
Я смотрел на его одухотворенное лицо с забавными детскими веснушками, озаренное медицинским умом, и понимал, что мы говорим на разных языках.
— Доктор, прошу вас! Я буду лежать смирно, только избавьте от уколов.
— Никак нельзя. Деньги уплачены. Братец осерчает. Вы уж потерпите.
— Почему я должен терпеть?
— Ради собственного выздоровления. Вреда от них никакого, чистые витамины.
— Почему же у меня башка точно ватой набита? И ноги не гнутся. С толчка падаю.
Доктор доверительно улыбнулся:
— В этом, батенька, вините зеленого змия. Это он вас подкосил, не я.
— Господи, ну хотя бы дайте позвонить! Здесь же не тюрьма.
— Да некуда вам звонить, дорогой мой! Братец отбыл в командировку, а больше никого из близких у вас нету.
— Как нету? А где же они?
Доктор бегло взглянул на часы и оставил меня с этим вопросом наедине. Дверь за ним защелкнулась на замок.
Не знаю, сколько времени я провел между сном и явью, в изнурительной прострации, подпитываемый какой-то наркотической гадостью — сутки, месяц, год? — но наконец изуверский цикл закончился, и в какое-то ясное утро все та же женщина-гора, Зинаида Петровна, явилась в палату уже без шприца. Интимно ущипнула за щеку:
— Ну что, милок, как себя чувствуешь?
— Хорошо.
— Еще бы не хорошо, столько добра на тебя перевели. Другой бы давно загнулся, а ты вона как глазками шустро моргаешь. Давай, собирайся, мыться пойдем. Отменная вещь — вековую грязюку соскрести.
Вещь действительно оказалась отменной. В мраморном закутке, утыканном блестящими металлическими приспособлениями, двое
Тем же вечером в палату подселили еще двух постояльцев-недоумков. Оба, как выяснилось, здешние старожилы, но прежде обретались в другом крыле больницы.
Костя Курочкин, сорокатрехлетний бизнесмен родом из Твери, страдал легким шизофреническим синдромом с уклоном в суицидальный комплекс. Рехнулся он на идее всеобщей приватизации национального достояния. Днем был совершенно нормален и с ума сходил только к восходу луны. Грустная его история была такова. Первые год-два после победы рыночников он жил припеваючи, челночными рейсами сколотил небольшой начальный капиталец, обзавелся двумя собственными палатками и уже прицеливался арендовать помещение в центре, с расчетом обустроить там ночной ресторан со стриптизом. О собственном стриптизе, с собственными девочками, кегельбаном и отдельными номерами для богатых гостей он мечтал, почитай, со школьной скамьи, но именно ввиду близкого осуществления заветной цели у него началось, по меткому определению Иосифа Виссарионовича, головокружение от успехов, и он дуриком полез в какую-то аферу со скупкой ваучеров, где бедолагу накололи под нулевку. Ваучеров через барыг он, правда, накупил бессчетно, на весь нал и безнал, да еще влез в долги под нехороший процент, но когда кинулся со своим мешком в ближайшую префектуру и объявил, что желает приватизировать фабрику вторсырья на Хорошевке, его там так тряханули, что ни от ваучеров, ни от хрустальной мечты не осталось и помину. Три дня без передышки месили сапожищами в отделении милиции, дознаваясь, с кем он в заделе, а после, на воле, штатские парни в штормовках полный месяц выколачивали из него долги, пока он не подписал сразу три дарственных: на собственную «вольво», на родительскую трехкомнатную квартиру в Твери и на загородный участок в десять соток, принадлежащий разведенной жене. Отпустили его с миром, но полуживого. Взбодренный неудачей, он помчался за участием к девице Клане, одной из тех, кого исподволь натаскивал для работы в стриптизе, любя ее почти как родную дочь. Девица Кланя приняла его радушно, угостила ликером, но, услышав про его приключения, вдруг впала в такую нечеловеческую ярость, что Костя вынужден был бежать от нее среди ночи в одних плавках, как бы сам превратись в стриптизера.
Как раз наутро подкатил майский праздник, и несчастный банкрот прямо в таком натуральном виде, как был, отправился зачем-то к парку культуры на митинг красно-коричневой шпаны. Там ему сунули в руки плакат с изображением Ленина и броской надписью: «Ни одна сволочь не уйдет от народного суда!»
С этим убогим плакатиком, голый и скорбящий, он долго бродил под проливным весенним дождем, и со стороны невооруженным глазом было видно, куда он держит путь.
От Кости Курочкина я наконец выяснил, где мы находимся, то есть, где находится наш приют для умалишенных. Оказывается, не в Москве, а в Щелкове, и не в городе, а в лесопарке. В здании бывшего санатория для чахоточных. По словам Кости, запылавшего нездоровым румянцем, санаторий в прошлом году приватизировал некий грек, который первым делом выгнал отсюда всех туберкулезников, и теперь якобы город Щелково переполнен бродячими скелетами. Но появляются они только по ночам, а днем спокойно спят в могилах.