Соседи

Парфенова Юлия

Степаныч устроил Нику экскурсию по всей деревне. Были осмотрены дома брошенные, дома сгоревшие, останки старого трактора и скромный скотный двор. Из всего увиденного только скотный двор, то есть утеплённый сарай, где помещались две козы и несколько несушек, произвёл благоприятное впечатление. Остальное напоминало сталкеровскую зону.

Ник начал привыкать к новому укладу жизни: научился колоть дрова, таскать длинной палкой с крюком воду из колодца, растапливать печь, пока маленькую, но в перспективе были надежды и на русскую. Но так просто призрак города его не отпускал. Он не мог заснуть в тишине, ватной одурью обволакивающей деревню, пугался грохота от случайно упавшей вещи, с трудом выносил глухое пустынное завывание зимнего ветра, который голодным зверем облизывал поле ледяным языком. Приглушённое лязганье трамваев за окном, звуки из соседних квартир, тревожащие слух привычной россыпью детского топота, чуть слышными спотыкающимися

аккордами пианино, голосами людей – всё это порой возникало как слуховая галлюцинация, как фантомная боль в отрезанной ноге. Запахи тоже были непривычные, постоянно воняло то дымом, то какой-то затхлостью старого дома. Ник вспоминал городской утренний аромат кофе с корицей и отчаянно по нему тосковал.

Потом началась ломка из-за отсутствия инета. Ника корёжило, душа тосковала, разрывалась и лохматыми обрывками подступала к горлу тошнотой. Мир казался пустым, холодным и удручающе тоскливым без привычного барахтанья в опьяняющем бульоне новостей, блогерских пространных рассуждений и смешных приколов, аналитических статей, даже просто хороших фильмов.

Короткие зимние дни расцветали и увядали снежными голубыми сумерками, то пустыми и мутными, то украшенными огромными, очень яркими, пушистыми звёздами, а внутри Ника постепенно стала проклёвываться, прорастать смутная непонятная радость. Простая и незатейливая радость бытия, когда самые обыденные вещи, самые простые действия вдруг наполняются глубоким смыслом. Он выходил из дома на снег, и ему нравилось, как снег хрустит. Он вдыхал морозный воздух и наслаждался его чистотой. Даже тишина перестала казаться абсолютной, слух обострился и улавливал тихие, ранее незаметные звуки: шелест веток, шуршание позёмки, даже ветер. Ветер, оказывается, мог разговаривать совершенно разными голосами. Теперь Нику нравились именно те минуты, когда старики не суетились со своими дневными хлопотами, не перекрикивались громко со двора или из скотного сарая, когда ничего не лязгало, не скрипело, не орали козы и не кудахтали куры. Вечер, ночь, раннее утро – в городе они звучали совсем по-другому. Здесь всё было иначе, и очень медленно, почти незаметно, начал изменяться сам Ник. Ему уже казалось, что эксперимент удался и он вполне себе вылечил приступы своей бессмысленной хандры и тоски. Но не тут-то было.

Неприятности начались, когда внезапно исчезло электричество. Старики моментально помрачнели, настроение у них упало до нуля. Кузьма после тихих, но вдохновенных матерных импровизаций пожаловался Нику:

– Как в прошлый раз вырубилось, ёп, два месяца на свечки дышали, Лексеич спас. Бегал там у себя, выяснял, что да как. Столб где-то недалече от трассы повалило, пока нашли, пока починили. Так мы тогда, с перва его приезда, ну чтоб сказать-то, ждали, а потом, ёп, ждали, чтобы он разобрался. Все запасы свечные порешили, фу, провоняли все свечками этими стеариновыми. Лексеич грозился какой-то генератор купить, да где ж он, хуёва лешего, генератор этот!

Да, резкий запах стеарина за две недели стал привычным и для Ника. До Лапшаева они дозвонились, хотя у Ника сотовый разрядился, а зарядку он в своё бессрочное путешествие взять забыл. Единственный на троих (сразу вспоминались старухи-грайи с их драгоценным глазом) старенький «самсунг» стариков, который брал только с пригорка за скотным двориком, долго не хотел ловить сеть. Несмотря на видимую плачевность ситуации, Ник, выражаясь языком Лапшаевского племяша, «просто угорал», глядя на Степаныча, тыкающего большим корявым пальцем в маленькие кнопочки. Старик с трудом забрался наверх по скользкому боку холма, за ним было полезли и соседки, но Лукерья сразу же потеряла равновесие и с протяжным визгом поехала вниз на четвереньках, по дороге сокрушив Конкордию. Ник, стоя внизу, пытался прислушаться к разговору, благо Кузьма орал во весь голос, полагая, что так надёжнее. Уже из сиплых фистул отрывистых реплик Ник понял, что Голубятник заболел, надо запасаться терпением и ждать. Так оно и оказалось. После сеанса связи Кузьма Степаныч еле-еле сполз с холма и прокряхтел:

– Ну, ёп твою, ребяты, приехали. Сидеть нам в потёмках на Новый год. Такие дела… Лексеич сам-то заболемши, жар, говорит, грипп, ждите. Как, мол, поправлюсь, так сразу и… э-эх, бляха-муха. А ведь ещё два года назад обещал, что у главы района автолавку нам выбьет! Обещатель, едрёна вошь!

Все расстроились окончательно. Старушки притихли, даже Лукерья сделалась необычайно молчалива и грустна. Ник переживал за мать, до роковой темноты он успел только сообщить ей о благополучном приезде в Вежье и написать пару бодрых, но коротеньких сообщений. Уже несколько дней мёртвый мобильник лежал на столе, и временами, забывшись, Ник брал его в руку, но потом, ругнувшись, клал на место.

Теперь каждый вечер они вчетвером стали собираться в доме Степаныча, чтобы зря не жечь тающие на глазах запасы свечек. Но Ника тревожило не отсутствие света, что там свет, ломка от невозможности

посидеть в сети всё ещё продолжалась и была куда сильнее. Ник всей кожей ощущал, что в поведении стариков после отключения электричества появилось что-то странное. Он долго не мог понять, что именно, списывая их настроение на отсутствие света, но дело явно было не в этом. Вот именно это странное и не давало ему покоя последнюю неделю. Старики словно находились в ожидании, в ожидании нетерпеливом и беспокойном. Радостное это было ожидание или нет, Ник разобраться не мог. Только было ясно, что к приезду Голубятника это отношения не имело. Тут была какая-то тайна, причём тайна, ревностно охраняемая. Ник извёлся от любопытства, но как только он начинал что-то осторожно выпытывать, старики находили отговорки, срочно торопились по неотложным делам и прятали глаза. Сначала Конкордия, а потом и Кузьма с Лукерьей посоветовали Нику не выходить из дома, если он услышит ночью какие-нибудь необычные звуки. Он потребовал объяснений, но ничего вразумительного в ответ не услышал. Кузьма только кряхтел, Лукерья впадала в страшную рассеянность и всё роняла из рук, а Конкордия сосредоточенно улыбалась. Даже самые интересные темы для бесед теперь оставляли их равнодушными. Всю первую неделю после приезда Ника терзали вопросами о Путине и ведущем Андрее Малахове, которых старики ещё не забыли со времён работающих телевизоров. Даже повышение цен и кризис отступили перед этой парой, прочно овладевшей умами насельников Вежья. Только Конкордия, не подчиняясь коллективным интересам, выясняла, что нового построили в Питере и что такое ридеры, про которые ей рассказал Голубятник. Ник послушно рассказывал про отменное здоровье президента, про Охта-центр и новое здание Мариинки, про электронные книжки, митинги и «белоленточников».

Слово «белоленточники» старикам не понравилось, наверное, будило какие-то исторические ассоциации, а про митинги они слушали в мрачном молчании. Конкордия своих мыслей не озвучивала, Лукерья в вопросы политики не вникала, а Кузьма мотнул головой и отрывисто бросил:

– Ишь ты, хуёва-лешего, разгуделось-то всё как, неспокойно как. Плохо это, как гудеть начинает, так, глядишь, и потом спокою не будет, кровь будет. У нас спокон веку так. Главное, чтоб не война, хужее нет войны.

Ник пытался что-то говорить про демократические выборы и мирный протест, но Степаныч так печально посмотрел на него своими тусклыми маленькими глазками, что Ник замолк. «А и правда, – подумал он, – как гудит, так потом кровь. Спокон веку так…»

Постепенно любопытство отшельников иссякло и разговоры перешли в плоскость обыденную, житейскую, про болезни животных, у Славки в шерсти проплешина на боку, у Люськи на вымени покраснение, вроде ссадины, куры несутся плохо, да про срочные работы: в сарае скотном крыша прохудилась, мастикой хоть замазать надо, с Ником вот.

По вечерам они играли в дурачка, последние дни при свечке, и у Ника создалось полнейшее ощущение, что он провалился во временной портал. Теперь, когда ранее интересующие местное общество темы были забыты, беседы за игрой приняли тоскливо-зловещий оттенок. Лукерья вспоминала ужасы голодного военного детства, Степаныч поделился историей своих внуков, которые жили по-разному, а закончили одинаково – в петле. Конкордия о своей жизни не рассказывала ничего, но завернула парочку историй в духе романтической новеллы позапрошлого века, с сатанинскими балами и незнакомцами, пахнущими серой. Это было бы смешно в других обстоятельствах, но почему-то сейчас было не до смеха.

Наконец вся эта мистика Нику надоела, и он, несмотря на тревожные зазывания стариков, решил провести первый вечер в одиночестве. И вот теперь сидит перед алым драконьим глазом раскалённой печки и предаётся терзаниям и самокопанию.

Ник словно очнулся, поток воспоминаний сошёл на нет, а печаль осталась. «Эх, и вроде всё хорошо, и вроде жить не тужить… Починят электричество, и всё устаканится», – мысленно утешил он сам себя и подкинул в печку пару поленьев. Просто поразительно, до чего людей может довести такая простая вещь, как темнота. Воскресают все подсознательные древние инстинкты и страхи, мрак за пределами стен нагретого жилища дышит беспощадной равнодушной злобой. Жизнь стягивается до тёплого боязливого комка, затаившегося в спасительном тепле. Ник вздохнул, взял неровно горящий на буфете огарок толстой белой свечки и пошёл в верхнюю маленькую комнатушку, выходившую окошком на соседний двор.

Там было темно и холодно, сладко пахло старыми обоями и пылью. Окно звенело треснувшим стеклом от каждого порыва ветра. За ним плескалась темнота, лишь смутно вырисовывались очертания старых яблонь. У Ника возникла в голове неясная светлая картинка: распахнутые облупившиеся створки, ветер, тёмные дорожки, засыпанные белыми лепестками; он маленький, смотрит вниз, в сад, на яблоневую метель, вдыхает аромат так, что кружится голова… Где это было? Может быть, это был сон, а возможно, родители возили его на какую-нибудь дачу к своим друзьям…