SOS ниоткуда

Лима Морис

Великие.

Четверо отважных слушали потрясающие речи, видели полные сочувствия лица уже не существующих людей. Сочувствия к тем, кто были пленниками тяготения планеты. С бесконечной жалостью они разговаривали с ними, желая помочь им обрести свободу.

Они уловили отблески великого светоча гуманизма, который пробивался через века, через превратности судеб человечества и делал свое дело, несмотря на преступления и войны, революции и философские учения, низости и безумства как отдельных личностей, так и целых народов.

Величайший промысел -

возведение человека к богу, Огромное желание добра, шедшее к четверым смельчакам от великого братства, цепочкой соединявшего времена и миры. Великое знание, родившееся у тех, кто сумел отринуть мелочность, глупость, хитрость, слепую историю, способные столкнуть представителей разных рас, стран, религий. Знание той простой и глубочайшей истины - мы все едины своим происхождением, своей кровью, которая, если проливается имеет всегда один и тот же цвет - красный.

Вдруг очарование исчезло.

Просто потому, что кассета кончилась и послышался щелчок выключателя.

Они вновь очутились в реальном осязаемом мире, потрясенные, изумленные и раздраженные остановкой.

Без защитных капюшонов Давехат и Кокдор почти горели, но не обращали на это внимания.

Жрица нетерпеливо сказала:

– Другую запись, Паскко, живей!

Меркурианец с трудом выходил из экстаза, в который погрузился, и Давехат пришлось потрясти его, чтобы поторопить и стряхнуть с него оцепенение. С трудом он вынул кассету. Люк Дельта часто дышал, лихорадочно дожидаясь продолжения.

Кокдор не пошевелился. Он держал фильтр, чудесную призму, которая мерцала мягким светом, окружая кавалера таинственной аурой.

Паскко неловкими руками вставил, наконец, следующую пленку. Давехат вновь включила магнитофон, а Бруно еще выше поднял чудодейственную призму.

Появились видения, пещеру вновь населили говорящие, движущиеся существа. У них было нечто общее в поведении. Они явно обращались к многочисленной аудитории. Все они умели разговаривать с толпой, с народными массами, умели красноречиво объяснять высокие истины. Слушающие понимали не все слова. Кое-какие фразы или части фраз ускользали, кроме того, некоторые языки были им неизвестны. И все-таки основные мысли доходили до них,- те, которые были выражены на языках Солнечной системы и ближайших созвездий.

Тем не менее, во всех речах было нечто общее: слушатели с удивлением осознавали, что понимают глубокий смысл даже во фразах, произносимых на незнакомых языках.

Так уж говорили призраки - они обращались не только к тем, кто понимал их язык, но и ко всем живущим во Вселенной.

Всепрощающих, ласковых, терпеливых мудрецов сменяли другие известнейшие в истории личности и произносили свои торжественные и пламенные речи.

Все вместе означало величайший SOS, присланный самой вечностью.

Те, кого уже не было, говорили с живыми.

Преступники, палачи-мучители, виновные в конфликтах государственные деятели, безумные идеологи, сочинявшие разрушительные теории, всевозможные губители человеческой жизни и творчества,

тела и души соединяли свои несчастные кающиеся голоса с величественным и поэтическим призывом мудрецов и приобщенных.

Кокдор смутно узнавал Гитлера рядом с Сократом, Маркса недалеко от Будды, Чингис-Хана в тени Лютера, Торквемаду, стоящего немного впереди Сталина, и Ганди, озаренного светом Иисуса из Назарета.

Какой-то палач ползал у ног Конфуция, за спиной Франциска Ассизского рыдал вампир, между Эпикуром и 'Паскалем, моля о пощаде, простирал руки террорист.

Было ли это иллюзией? Бредовыми фантазиями, навеянными перенесенными тяготами на измученных людей? Действительно ли Кокдор, Давехат, Люк Дельта и Паскко видели великих людей, или призраки лишь напоминали им знакомые лица?

Во всяком случае, перед ними был невероятный синтез самых прекрасных героев и самых отвратительных чудовищ, рыцарей идеала, которые боролись, страдали и отдали жизнь за высшую цель, и несчастных, которые умели только ненавидеть, унижать, критиковать, разрушать, вершить зло словом и делом.

И все, все, соединенные в вечности, исступленно кричали слушавшим их, что они ошибались, жили во лжи, что надо было наслаждаться радостями жизни, отвергать зло, обратившись к природе, принимать qe простые и понятные законы, а не извращать их заумными и бесплодными ухищрениями.

Кокдор в полном экстазе спрашивал себя, приснилось ему все это или было реальностью, не родились ли эти видения в его воспаленном воображении?

Он хотел спросить об этом Давеат, Паскко и особенно Люка, которому полностью доверял.

Ему хотелось бы поговорить с посланцами иного мира, двигавшимися вокруг него и сообщавшими важные вещи, обратиться к ним так, как они обращались к своим потомкам во Вселенной.

И еще спросить... Но задают ли вопросы персонажи фильма дикторам телевидения?

Он слышал призыв о помощи, но призывали они спасти не себя; спасаться надо было тем, кто слушал, потому что они были втянуты в страшные противостояния, потому что именно им угрожала опасность.

Было высшее слово Великих Мудрецов и ужасающие покаянные крики грешников, фальшивых логиков, псевдореалистов, сочинявших вымученные доктрины о переустройстве мира и виновных в неисчислимых несчастьях и катастрофах.

Давехат была в каком-то исступленном восторге, в упоении внимания тому, что пришло ниоткуда.

Люк задыхался, Паскко рухнул на землю в полной прострации.

Кокдор держал фильтр, выбиваясь из сил. Вдруг он закричал:

– Ну почему нельзя поговорить с вами? Задать вопрос? Спросить, в чем же величайшая мудрость?

То, что произошло дальше, было похоже на ответ. А может быть, простое совпадение, случайное? Все-таки они видели всегонавсего запись.

Так или иначе, но вперед выступил человек в возрасте с улыбающимся ясным лицом. Казалось, он смотрел на зрителей этого невероятного и чудесного фильма. Величавым в своей простоте жестом он приложил палец в губам.