Сороковые... Роковые
Шрифт:
– И мою Полюшку не забудь!
– Как можно? Они мне совсем не чужие, эх, дожить бы только!!
ГЛАВА 14.
Никодим Крутов, так часто вспоминаемый и друзьями и недругами, уже второй год служил у Красной армии. Вывел-таки он окруженцев под Малоярославец, к нашим, успели как раз вовремя. Капитан Егоров за время следования по лесам, ввел строгую дисциплину, и вышли к нашим не деморализованные отступающие бойцы, а вполне себе боевая единица - правда, оружия было мизер. Их сразу же, не выясняя, кто и что - не до этого было - фашисты перли,
– Слышь, капитан, продержись до ночи, а?
И держались Егоровские ребятушки, Никодим вертелся юлой, помогал окапываться, делился самокрутками из своего горлодера, сыпал шутками-прибаутками, обустраивал окопчик - им с пулеметчиком Матвеем Ильиным выделили целый окоп, натаскал поболе пулеметных лент, сумел даже выпросить у суседей, сползав шустрой ящерицей туда.
Бой он не запомнил, менял ленты, поливал раскалившийся кожух припасенной водой, матерился пятиэтажными, видя, что серые фигуры пруть, падають и все одно пруть, а когда вдруг замолк пулемет, заозирался:
– Чаго эт ты, Матюш, не стряляиш?
– Да не в кого, пока, дядь Никодим, захлебнулись, суки.
– Ай правда?? А чаго ж я ня угдядел?
Заскочил капитан Егоров:
– Живы?
– Да навродя!
– ответил Никодим.
– Бать, ты прости, я тебя хотел сразу во второй эшелон, а получилось - на переднем крае ты.
Никодим разозлился:
– Отчаго жа, не у тыл, глубокай, а? Я, знал ба, што ты мяне угатовишь, ни вжисть ня повел ба вас..
– Тихо, бать, тихо, живы останемся в этой мясорубке, будешь в моей роте служить, вернее воевать.
– От, давно бы так, а то ишь у во втарый эшалон, сам туды иди.
Из вышедших ста пятидесяти человек, к вечеру боеспособных осталось девяносто - многие выбыли по ранению, а оставшиеся ... оставшиеся воевали, спали урывками, пятились, вгрызались в землю, мерзли, попадали в медсанбат, а то и дальше увозили касатиков, тяжелораненных, теряли друзей, упирались. А Никодим как знал какое заветное слово - пока только один раз его по касательной задел по щеке небольшой осколок. Остался на щеке шрам, "Штоба, знпчицца, злея был я! Да куды уж злея, от я рад, што их гадов много подстрелил!"
Он умудрился поругаться с командиром роты, когда тот отдал приказ отступать напрямую, по голому полю. Как орал Никодим на молодого капитана, но все-таки сумел убедить, свернуть немного левее, пройти по лощине, а затем, по кустарникам, обильно разросшимся вдоль дороги, рота прошла несколько километров до следующих рубежей обороны, не потеряв ни одного человека. Никодиму объявили благодарность, а он ворчал:
– Лучшее бы винтовку дали, поновее.
Когда выдавалось свободное время, постоянно что-то мастерил, то портсигары и каганцы для свечек из покореженного металла, то подшивал подошву сапога кому-то из ребятишек, то латал телогрейку, то лихо вязал из обрывков веревки масировочную сеть. Солдаты привыкли тащить ему всякую всячину, он редко что выкидывал, у него все шло в дело, а солдаты Егоровской роты радовались своему такому неугомонному батьке Никодиму. Он у роты стал чем-то типа
– думал про себя Никодим.
Допятились до, почитай, Москвы. Потом у декабре надавали по мордасам хрицам и потихоньку стали выдавливать их, а вясной... Опять, эх, отступали до Нальчика. От где нагляделся Никодим гор Кавказских:
– Жив остануся, скольки ж усяго унукам порасскажу, чаго тольки не увидав?
– Подожди, дед, ещё и у Гэрмании побываем.
– Егоров уперто верил.
– Раздавим гада хвашистского, дед, непременно.
Никодим на редких привалах и перекурах травил байки, гаворил многочисленные истории, а знал он их множество, и светлели лица умученных бойцов.
Одно только угнетало Никодима:
– Родные мяста были у хрицев. Як они тама живуть-выживають, поди, голодують сильно? И отчего-то был уверен, что наверняка "объявилси тама гад-Бунчук, а Гриня - эта яго копия уменьшенная. От Иван, бяда якая!"
– Будем верить, бать, живы твои, если Гринька чистый ты, то ни фига у этого гада не выйдет.
– Ну я больше всяго на друга верного надеюся, Лешаго. Энтот ребятишков у обиду никому не дасть! Да и за Родьку душа изнылася - жив ли сынок единственнай? Ох, Ванька, скольки слез мы уже видели, ить захлебнуться в них уже должон этот Гитлер.
Деда сколько раз хотели было отправить во второй эшелон, но хитрый пронырливый Никодим сумел стать незаменимым по части обменять, выдавить из снабженцев нужные вещи и продукты. Толстый, жуликоватый начсклада с обмундированием откровенно боялся пронырливого деда и всегда отдавал ему все что надо, без каких-либо заморочек.
– У Никодима ума хватит к комполка, а то и комдиву пролезть, нажаловаться!
– говорил он своему коллеге, тот только согласно кивал головой.
Егоров пошел на повышение, командовать ротой:
– Бать, ты со мной или как?
– Вань, я у роти остануся, они жа як дети малыя, да и талисманом зовут, я тебя навешчать стану, по возможности, ты там это, пониже нагибайсь, знаю я, як ты геройствуешь, а ты мяне обешчал у Бярёзовку со мною доехать, солдатика твоего судьбу узнать, да и у нас, Крутовых - первейшим гостем станешь!
У деда на тощей груди уже висел хвашистский автомат и медаль 'За отвагу'.
Было дело - не растерялся Никодим, когда фрицы вплотную подобрались к командирской землянке - схватил топор и, выскочив навстречу немцам, заорав что-то матерное, начал, размахивая им, наносить удары куда попало. Немцы малость оторопели, этого мгновения и хватило - оставшиеся в живых солдатики, увидев своего худенького деда одного с топором против немцев с автоматами, с дружным ревом выскочили на подмогу, и кто может победить в рукопашной русского мужика?
Вот и наградили Никодимушку такой самой уважаемой медалью, а автомат достался деду первому после того боя. Егоров, когда писал представление на награду, много чего припомнил: и что с помощью Никодима сто пятьдесят человек вышли из окружения без потерь, и его храбрые действия в каждом бою. Дед важничал и сиял: