Сорок третий
Шрифт:
Тут, на чужбине, Птах до боли в сердце тоскует по клочку земли, на котором он жил в будке и которая так приятно пахла цветущей гречихой, скошенной травой, сырой корой кустарника. Счастье было разлито в каждой мелочи, с какой начинался и кончался день. Светило солнце, перекликались птицы, на сухом бугре стояла сосна. Проходило стадо, мычали коровы, над дорогой поднималась туча пыли - она потихоньку спадала на придорожную траву. Проносились по рельсам поезда, оглушая будку гудками, а потом снова наступала тишина. Он, должно быть, и к службе обходчика привязался потому, что любил обыденные
В красивом, благодатном месте он жил. Зима, лето, осень имели там свои особые цвета. Ветры гуляли свободно, то протяжно-монотонно, то тревожно и гневно шумели они в ветвях сосны. Моросили, лили дожди, снега покрывали землю белым ковром, наваливали сугробы под кустами и деревьями. Ночью небо засевали звезды, была своя красота и в том, когда небо затягивали облака, темень сгущалась так, что хоть глаз выколи, а по правую, левую стороны железной дороги мерцали огоньки местечковых хат. Птах даже зубы стискивает, когда вспоминает все это.
Ритм работы в шахте слаженный, проверенный. За выполнение нормы, нелегкой даже для вольных шахтеров, которые живут в городе, пайковая надбавка. Немного больше хлеба, маргарина, искусственного меда или свекольного повидла. Надбавкой Птах дорожит, норму старается выжимать. Иначе от голодухи протянешь ноги.
Неумолчно гудит транспортер, грохочут угольные куски о железную ленту, доносится глухой свист вентилятора, и как единственная отрада в подземельном однообразии - дуновение свежего воздуха, который накачивают в шахту по резиновым трубам. В канавке, пробитой сбоку, внизу штрека, неслышно течет вода. Тяжелые капли падают сверху, неприятно щекочут лицо.
Если ничего не сорвется, то это последний день Степана в забое. Будь она проклята, эта черная дыра. Наверху, возле такого же конвейера, не легче, но там небо над головой, а внизу, под бункерами обогатительной фабрики, желанные четырехосные полувагоны. Отсюда, из Силезии, они разбегаются по всей Германии, но много угля вывозят в Польшу и даже дальше, в Россию, - немецкие поезда ходят даже за Смоленск и Харьков.
В мыслях Птах допускает даже возможность, когда, зарывшись в уголь, он проедет по знакомой дороге мимо родной будки и сосны, а попав на свою станцию, выберется на волю. Неважно, что в местечке немцы. В родной хате и углы помогают. Место себе он найдет. Если надо, отыщет того же Ивана Гусовского, которому помогал подрывать поезд. Лишь бы жить вблизи от дома, ходить по родимой земле, видеть родных детей.
В легкое счастье Птах не верит. Манящие надежды отметает. Попасть в вагон, выбраться за колючую проволоку - и то счастье. Силезия рядом с Польшей, а там он на воле.
На минуту в забой заглядывает Биркнер. Стоит, молча наблюдает за работой, затем так же молча отходит. Сегодня он не в настроении. А вообще-то человек разговорчивый.
Норма не малая - девять вагонеток. Птах их выкатывает из штрека, мелом надписывает на бортах свой номер, на главной магистрали прицепляет к веренице других. После каждой вагонетки небольшая передышка.
Половина нормы есть, и, усевшись на куче угля, Степан с напарником
В Германии - карточки на все. Частники имеют собственные лавки хлебные, мясные, молочные, но товар отпускают по карточкам. Нормы мизерные, сами немцы получают хлеба только по двести граммов в день. У крестьян, которых тут называют бауэрами, казна забирает все под метлу. Зажал Гитлер Германию.
Какое-то просветление, конечно, есть. Хозяйчики кое-что припрятывают. Хотя черный рынок и запрещен, обмен, торговля идут. Даже у заключенных покупают их изделия. Лагерь сбывает в город деревянные ложки, кошелки, которые заключенные плетут из разноцветной проволоки, самодельные игрушки и - самое главное - уголь. Охотников на уголь - хоть отбавляй.
После обеда медленно, тоскливо, тянется время. Наконец - четыре часа дня. Конец смены. Во всех ответвлениях штрека слышен грохот ступаков. Железная клеть стремительно летит вверх.
Наверху узников ждут вооруженные веркшуцы. Ведут в душ, в гардеробную, где каждый берет свои обноски, а затем в бараки.
Перед лагерем, по ту сторону проволоки, - синие вагончики на резиновых колесах. Там живут спецы, которые работают на шахте. Инженер Хазэ тоже там. У дверей барака Птаха останавливает староста блока:
– Завтра - на бункер. Хазэ приказал.
Степан почти задыхается от волнения. Это первый его счастливый день на чужбине. Совсем другим кажутся горы серой, вываленной породы - они кое-где дымятся, курятся, - прямоугольники бараков, мрачное здание шахтной администрации.
Душу заливает злобно-мстительное чувство. Немцы только с виду неприступно-строгие, неподкупные. На самом деле взятки любят. Когда Птаха сажали в эшелон, заплаканная жена дала в руки завязанную в носовой платок золотую десятку. Единственное богатство это они берегли с того дня, как поженились.
Птах доверил десятку поляку, тот сунул ее в лапу инженеру.
II
Скоро исполнится месяц, как Птах работает возле бункера. Змитро занемог, не дождавшись, пока Степан вызволит его из шахты.
А новости, которые приходят с родной земли, - волнующие. Газет в лагере нет, из репродукторов, прибитых к столбам, гремят приказы, распоряжения, а во время перерыва - немецкие марши. Тем не менее о событиях на фронте, об остальном, что делается на свете, узники знают. Новости приносят рабочие, которые вольно живут в городе. Кое-что шепотом рассказывают сами немцы.
Узники подняли голову еще зимой, когда долетела весть о Сталинграде. Теперь, летом, свобода еще ближе.
Новый сосед Птаха тоже украинец. Перед началом работы он дергает Степана за рукав:
– Слушай, товарищ! Весть такая, что танцуваты хочется. Наши взялы Харьков. Вид моего сэла цэ мисто за шестьдесят километров. Хоть душой не буду страдать: жинка, дети, наверно, на воле...
Птах рассказывает о Корнийце. Занемог товарищ, связывает руки. Сосед понимает с полуслова:
– Ты не бог, а людына и думай про сэбе. Моих двух друзив тут замордовали. Ей-богу, кинулся бы тикать, та не маю здоровья. Схоплять.