Сорок третий
Шрифт:
– Жук ты. Не можешь без фокусов? Не потому ли задержался?
– Нет. Давайте выпьем. Расскажу по порядку.
Выпивают по полстакана бурой, терпкой на вкус жидкости.
– Кого-нибудь угости еще. Шоколад отдай девчатам. У тебя, наверно, есть. А я, брат, коньяк пил. На финской мы захватили дот. Там был целый склад.
Новости, которые принес Топорков, касаются прежде всего Турбиной. Работает в канцелярии генерала Фридриха, который осуществляет власть над всей округой. Положение как будто надежное.
–
– Бондарь присвистнул.
– Высоко птичка взлетела. Ты не допускаешь, что она служит нашим и вашим?
– А что она может "вашим"? Что она про нас знает? В прошлом году об опасности предупредила, - Топорков загибает палец, - с Казаченковой сумкой выручила, - он загибает второй, - сведения передает, провалов нет...
Пальцев не хватает.
– А все-таки почему ее взял генерал? Надо точно знать. Мы ее туда не посылали. Немцам же известно, что муж ее советский летчик, сама выросла здесь, не в Германии.
– А черт его знает, Павел Антонович. Она передо мной не исповедовалась. Немец немцу верит, это точно. Считают себя высшей нацией.
– Ты это брось.
– Бондарь встает, начинает ходить по комнате. Хитрости им не занимать. Вспомни, как война началась. Ручки жали, фотографировались с нашими руководителями, а сами нож за спиной точили.
– То высокая политика, Павел Антонович. Я говорю про обыкновенных немцев. Они дундуки порядочные. Наши их вокруг пальца обводят. Может, потому они такие, что считают себя лучше, умнее. Думают - перед ними все преклоняются.
– Ладно, дорогой Анатолий Семенович. Давай эту философию забудем. Мы с тобой шишки небольшие. Ясно одно: к Турбиной, кроме тебя, никого не допускать. Если удастся подоить генерала, считай, счастье само лезет в руки. Давай, что принес.
– Вот, - Топорков снимает левый сапог, шарит пальцами по внутреннему разрезу голенища, вытаскивает небольшой из плотной бумаги конверт.
– Когда в полынью попал, очень боялся за него. Специально высушил на огне. Сказала, чтоб только тебе в руки передать.
– Иди, - Бондарь улыбается.
– Мазуренке тоже принес?
– В этом голенище, - Топорков хлопает себя по правой ноге.
– Слуга двух господ. Сношу ли свою кучерявую голову? Забудете сразу, как только попаду немцам в лапки. Скажете - был брандахлыст, пропал при невыясненных обстоятельствах. А у меня душа горит.
– И у меня горит, - Бондарь пожимает Топоркову руку.
– И спать хочется. А некоторые вообще не хотят видеть меня на этом месте. Жизнь, Толя, ничего не попишешь. Иди поспи.
– В Турбиной не сомневайся.
– Топорков стал серьезнее.
– Нутром чую помогает честно. Хотя причин не знаю. А пролазит потому, что красивая как черт. И умная. Летчик ее - давно с рогами. Обыкновенной женой она, брат, быть не может.
III
Бондарь разрезает ножичком конверт, вынимает свернутый в несколько раз кусок
Только прочитав написанные по-немецки названия, Бондарь видит, что это карта области в границах оккупационного административного деления. Становится ясным смысл кружочков, треугольников.
Что ж, концентрацию партизанских сил генерал Фридрих представляет, пожалуй, правильно. Немного преувеличивает, немного путает с дислокацией. Стрелки, пунктиры - возможные пути возвращения партизан в оставленные районы...
Бондарь прячет карту в карман, одевается, выходит во двор. Хата командира соединения через улицу. Окно занавешено, но через щель пробивается полоска света. Дождь сечет не переставая.
У Лавриновича радистка Ася. Округлилась, поправилась девушка. Бондарь помнит ее осунувшейся, с бледным личиком, запавшими глазами. Теперь щеки налились румянцем, даже в гимнастерке и юбочке вырисовывается привлекательная девичья фигурка.
При входе Бондаря радистка вскакивает, бежит за дверь.
– Садись, - Лавринович протягивает Бондарю исписанный круглыми детскими буквами листок.
– Сводка за март. Харьков потеряли, зато с Москвы угроза снята окончательно. Гжатск, Вязьма - наши.
– До нас все равно далековато. Идти да идти.
Лавринович оживляется - любит поговорить о фронте.
– Ты заметил - главные военные действия ведутся на южных фронтах. Если б не отозвали меня сюда, брал бы Харьков. Я и в сорок втором был там. Выбирался из окружения. Страшно, брат, вспоминать. Из киевской каши в сорок первом вылезал. Не хотел говорить, а наш Федор Бумажков под Полтавой сложил голову. В окружении. Вместе служили в кавалерийском корпусе. Я дивизионным, он - полковым комиссаром.
– Зачем было Бумажкова брать в армию?
– спрашивает Бондарь.
– Первый партизан, герой...
Лавринович морщится как от зубной боли, возле уголков глаз сбегаются мелкие морщинки.
– Ты же военный человек, должен понимать. Если уж до конца исповедоваться перед тобой, то и я должен был тут оставаться. Даже решение было. Потом пришлось принимать другое решение. В Мозыре формировалась кавалерийская часть, сверху приказали обеспечить политсоставом. Вот и все. Поворот на сто восемьдесят градусов. Помнишь же - все для фронта!.. Немцы Смоленск захватили, рвутся к Москве, а мы сидим в болотах. Фактически в немецком тылу, хоть власть и советская. Ну и бросили партийцев в дивизию. Один Ермалович остался. В то время Бумажкова для отчета вызвали. Пришел из-за линии фронта. Думаешь, если бы оставили тут актив, такие были б комбриги, как Вакуленка? Отличные были хлопцы. Железные. Орлы. Кадры, брат, были что надо. Но почти все полегли на Украине.