Сорок третий
Шрифт:
Als tapferer Soldat
Lieb Vater und lieb Mutter
Boslich verlassen hat.
Verlassen, verlassen,
Es kann nicht anders sein,
Begraben, begraben
Soldaten miissen sein...*
_______________
* О Страсбург, о Страсбург,
Ты чудесный город,
Близ тебя захоронен
Храбрый солдат.
Смело и спокойно,
Как храбрый солдат,
Он покинул любимую мать
И любимого отца.
Покинул, покинул,
Иначе было нельзя,
Ведь солдаты на то и солдаты,
Чтоб погибать... (нем.).
Проклятые пруссаки, думает Петерле, кончив
Подолгу предаваться унылым мыслям Петерле не умеет. Жизнь коротка, надо уметь ловить хотя б мимолетные радости. Во время побывки в родных местах он маху не дал. Лизхен и Гретхен с молочного заводика вряд ли будут на него обижаться. Но то было давно. А вот теперь в будку приходит чистить картошку, варить суп аппетитная паненочка. Толстенькая, голубоглазая, как большинство славянок. Кое-какие меры Петерле предпринял. Но вечером девушка убегает. Надо быть более настойчивым.
Что-то тревожное, однако, шевелится в душе. Откуда оно, Петерле не знает. Может, потому и тревожится, что русские близко, перешли Днепр. На прошлой неделе отчетливо была слышна артиллерийская канонада. Правда, в последнее время пушки затихли. Если русские прорвутся, то придется воевать и им, охранникам.
Снова мысли Петерле возвращаются к страшной ночи, когда сплошным огнем, взрывами гремела железная дорога. Как раз в тот вечер летели на юг стаи журавлей. Вольные птицы и ночью летят, и что они на своем пути видят? Под вечными звездами на знакомых перелетных дорогах бушуют пожары, свирепствуют огненные Еихри. Птицам, наверное, кажется, что они сбились с пути. Нет, то люди сбились, не птицы. Люди - высшее творение господа бога или природы - считайте как хотите, господа политики, - но они поедают друг друга. Народ идет на народ. Во имя чего, зачем?
Петерле снова играет. На этот раз мелодию на стихи Гейне. В современной Германии Гейне запрещен, но Петерле на это наплевать. У сосны, которая нависает над ним зеленым шатром, ушей нет, она не выдаст.
Ein Fichtenbaum steht einsara
Im Norden auf kahler Hoh...
...Sie traumt von einer Palme,
Die fer im Morgenland
Einsam und schweigend Trauert
Auf brennenden Felsenwand*.
_______________
* На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна...
...И снится ей все, что в пустыне далекой,
В том крае, где солнца восход,
Одна и грустна на утесе горючем
Прекрасная пальма растет.
В песне что-то есть. Сосна мечтает о пальме. Они - как сестры. Вот так должны жить люди...
Из будки слышится команда. Петерле прячет гармонику в карман, хватает китель, натягивает на плечи. На ходу застегивает пуговицы, бежит в строй.
IV
Грохот на правобережье Днепра утих на целый месяц. Но фронт близко, он рядом, и это придает Мите, Лобику, всем партизанам силы, бодрости, порождает неукротимо-радостное настроение.
Хлопцы по-прежнему ходят к деду Лобика в местечко. Однажды попали в неприятную историю. Ночью лежали в хлеву, на сене, и услышали - какие-то люди пришли во двор, вызвали, вытолкали из хаты деда, потребовали, чтоб запряг
Когда телега была уже за дубами, хлопцы выскочили из своего укрытия.
– Кто тут был? Власовцы?
– Ваши, - дед безнадежно махнул рукой.
Лобик, Митя, Сергей схватили винтовки и изо всех сил побежали вслед за телегой. Догнали ее перед Росицей. Клацая затворами, так напористо наседали на трех мужчин, что те подняли руки.
Так и есть - партизаны, четвертый Домачевский отряд, который наполовину состоит из бывших полицаев. Самый недисциплинированный в бригаде.
Домачевцы вину признают. Готовы отдать коня, мешок муки, забранные у деда. Тем временем светает. С конем, с винтовками в местечко не сунешься.
Хлопцы великодушны. Муку дарят домачевцам, разрешают довезти до Подляшского хутора. Затем, завернув повозку, находят в совхозе подростка, приказывают отогнать коня в местечко. Сами идут к Авраму. Митиной матери в хате нет, ушла с детьми в шалаш.
Усевшись за стол, угощаясь, хозяин и гости не замечают, как на росицкую улицу втягивается длинная колонна немецких фур. Двое солдат устанавливают на огороде пулемет, трое идут в хату.
Спасает семью хозяйка. Выбегает во двор, что-то немцам говорит, ловит кур. Аврам, подняв половицу, прячет гостей в подпол. Вместе с винтовками. Даже люльку на это место передвигает, расталкивает ребенка, чтоб плакал...
Смерть ходила рядом, но миновала.
Ночь перед Октябрьским праздником объявлена ночью мести. Во всех направлениях расходятся партизанские группы и группки охотиться на фашистов. Хлопцы идут в местечко. Осушенным болотом подбираются ко двору Лобика. Отчетливо слышно, как через улицу, на станции, пыхтит паровоз, доносится гомон солдатни. Но к станции не подберешься - ночь, как назло, лунная. Хлопцы, однако, сидят, ждут.
Наконец на улице показался человек, на котором все блестит. В кожаных пальто ходят только офицеры. Три гулких выстрела гремят почти одновременно, и вслед за ними нечеловеческий, дикий крик. Этот крик стоит в Митиных ушах все время, пока он бежит через болото к лесу.
На другой день посланные из Дубровицы в местечко женщины подтверждают - убит мадьярский офицер.
Потом началась блокада. Уцелевшие деревни, деревеньки - и Рогали тоже - захватили власовцы. Одну ночь Митя с отрядом пролежал под Лозовицей. В деревне горят яркие огни, предатели пьют самогонку, поют. О чем они думают - фронт ведь совсем близко. Красная Армия наступает.
Отряд блуждает по лесам, по болотам. Зато сколько новых мест Митя повидал, сколько людей!
Самое памятное, радостное в эти дни - встреча с отцом. Одетого в железнодорожную немецкую форму, высокого, с побитым оспой лицом человека, с коротким карабином за плечами Митя в первую минуту не узнал. Но походка, голос - отцовские. Отцова колонна идет в одну сторону, Митина - в другую. Поговорили на ходу, наспех, задыхаясь от наплыва чувств. Отец тоже в партизанах, в Гомельском соединении. Удрал из Германии - это самое главное. Нелегко оттуда убежать. Семья цела, не волнуйся, отец. Встретимся дома. Уже скоро...