Сорок лет назад
Шрифт:
Это был Чан. Быстрый взгляд, брошенный им поверх стола, убедил его в том, что молодой господин не теряет времени даром. На самом деле так оно и было.
— Сэр, — озабоченно сказал он, — прошу извинить за беспокойство, но я пришел напомнить о том, что в этом доме ужин обычно подают в семь часов. А поскольку сейчас уже начало восьмого…
— Спасибо, Чан, но сегодня я не буду ужинать. Я совершенно не голоден.
— Извините, сэр, — настаивал он, — но я не могу принять такой ответ. Вы должны хорошо выглядеть. Мистер Пул не позволил бы вам этого. А я обещал ему присмотреть за вами.
Максиму пришлось подчиниться.
— Ладно.
Впрочем, присмотрись Чан повнимательнее, то, вероятно, заметил бы, что имя «Петр» в тексте Максим своей рукой вычеркнул и надписал сверху: «дядюшка», что было намного ближе к правде.
Аша была на него обижена за то, что он не прислушался к ее мнению, и не больно хотела разговаривать. А его так и подмывало кое о чем ее спросить. Он даже схватил ее за руку, но она вырвалась. Ну и пусть, решил он. Скоро он и так узнает все. По меньшей мере до утра дядюшка останется в своей спальне. У него есть еще время, чтобы прочесть дневники и положить их на место, прежде чем тот хватится. Похоже, его ждет бессонная ночь.
Или еда на этот раз оказалась невкусной, или он действительно потерял аппетит. Он бросил салфетку на стол и поднялся в комнату к дядюшке.
На покорителя Нангапарбат жутко было смотреть. В нем едва теплилась жизнь. Бледный, осунувшийся, он наконец уснул после изнурительной борьбы со смертью, которую только что выдержал. Максим постоял у его постели, всматриваясь в это обескровленное лицо, когда-то способное пробуждать зависть. Просто не верилось, что этот больной, зависимый от окружающих старик и есть тот самый парень из Джамму. Он содрогнулся при мысли о том, что когда-нибудь сам будет вот так же беспомощно лежать на пуховых подушках, а следующее поколение у его изголовья — недоумевать по поводу услышанных признаний.
Он пробыл там не больше минуты, а ему показалось, что все сорок лет, разделяющие того дядюшку и нынешнего. Вдруг спящий перестал сопеть и пошевелился. Максиму не хотелось, чтобы тот увидел его у своей постели, поэтому, стараясь не скрипеть половицами, он вышел на носках и осторожно прикрыл за собой дверь.
4.2
Ни об Аше из Джамму, ни об Амрите дядюшка так ни разу больше и не вспомнил. Отдельные мгновения, мимолетные встречи.
Одного Максим не мог понять: где же Петр Шемейко, чей аккордеон поднял он со дна моря? Он уже заканчивал чтение дневников, а возлюбленный племянник до сих пор не объявился.
Это имя он увидел почти в самом конце, и даже обрадовался. Еще немного, и наступит полная определенность. Этому должно быть очень простое объяснение. На сегодняшний день с него вполне хватало сюрпризов. Если бы!
Петр Шемейко приехал навестить дядюшку ровно год назад, и тот сразу же принял его с раскрытыми объятиями. Встреча прошла в необыкновенно трогательной обстановке. И, судя по восторженным отзывам, с этого момента дядюшка души в нем не чаял, внезапно проникшись к найденному племяннику сильной и нежной привязанностью. Еще никого в своей жизни он так не любил. За этими строками виднелись скупые слезы, медленно скатывающиеся по дряблым щекам.
Пока они жили вдвоем, Чан прекрасно справлялся один со всеми обязанностями по дому. Но с приездом племянника дядюшка решил взять еще прислугу, и тогда в доме появилась Долли, хорошо
Максим едва различал текст. В комнату незаметно прокрались сумерки. Только сейчас он обратил внимание, насколько стало темно, и включил настольную лампу.
Долли, подумал он. Как странно. Еще одно совпадение?
Кажется, Петр чувствовал себя счастливым. В свою очередь, дядюшка был совсем не против того, чтобы они вместе проводили время. Он знал об этом его увлечении и сквозь пальцы смотрел на то, что она всего лишь прислуга. При такой терпимости его племяннику можно было только позавидовать.
У Долли оказался приятный голос. В день рождения дядюшка подарил ему аккордеон, чтобы он мог ей на нем аккомпанировать. Вместе у них получился стройный дуэт. Дядюшка даже пригласил гостей и попросил их выступить перед ними со своей программой, и, если верить тому, что он об этом рассказывал, они имели огромный успех. Сам дядюшка был попросту в восторге. Как составитель и режиссер этой программы, он считал, что они превосходно с ней управились.
Но затем случилось нечто непредвиденное. Задержавшиеся на ночь гости утром разъехались, а вот Петр…
В этот день дядюшка посвятил ему лишь одну строчку. Вероятно, он не нашел бы способа лучше отразить свое разочарование. Максим впился в нее глазами. Очень странно.
«Я приказал Чану отвести его в террариум. Жаль! Впрочем, мы с ним такие разные…»
И дальше ни слова о племяннике. С каким-то презрительным равнодушием дядюшка обошел молчанием обстоятельства его внезапного отъезда. Или, правильнее сказать, исчезновения. Максим еще раз вернулся к последним словам, в которых говорилось о Петре. Как будто следующую страницу просто вырвали. Он даже сверил даты. Нет, все правильно. Запись сделана ровно на следующий день.
И больше ничего. Никаких объяснений, кроме одной этой фразы.
Максим оказался прав: что-то произошло между ним и дядюшкой, в результате чего аккордеон очутился на морском дне, а Петр уехал не пожелав проститься.
Уехал, ушел, сбежал? Об этом ни слова. Ни слова?!.. Неправда! А эта строчка? Его кинуло в жар.
И сразу же — знакомая дата… Ну конечно! Вот где он ее видел: конечно же, в террариуме! В журнале Чана!
Он вздрогнул. «Я приказал отвести его в террариум».
По спине у него пробежали мурашки. Но ведь это же означало… Нет, он отказывался этому верить! Мог ли дядюшка поступить таким образом?
Максиму показалось, что если он сию же минуту не проверит все до конца, то до утра не доживет.
За окном было уже совсем темно. Он схватил фонарь, чтобы не зажигать в террариуме свет, который сквозь прозрачный потолок могли увидеть из окон коттеджа, и выбежал на крыльцо. Тут его начало знобить. Удивительно, как при этом он еще сохранил способность рассуждать трезво.
Стуча зубами от страха, он все же заставил себя войти в террариум. Каждый сгусток темноты таил в себе невидимую опасность. Острый луч фонаря выселял ее из одного места и загонял в другое, такое же. Казалось, шаг в сторону — и он обязательно должен был на что-нибудь наткнуться. Иногда и в самом деле, пронизывая стеклянную перегородку, луч выхватывал из темноты гладкие кольца, отливающие матовым блеском. Потревоженные во время отдыха, они начинали шевелиться.