Соперник Цезаря
Шрифт:
— А, Публий, друг мой, что же так редко заходишь? — радушно встретил гостя Цицерон. — Я как раз редактирую мои речи против Катилины для издания. Не только сенаторы, что были в тот день на заседании в храме Согласия, а весь Рим должен узнать, что именно я своим мужеством и бдительностью спас Республику от преступников. Мне приходилось надевать панцирь под тогу, ибо жизни моей угрожала нешуточная опасность.
Нетрудно было разгадать замысел консуляра: едва опасность миновала и пугающие слухи улеглись, как зазвучали голоса,
— Тебе и сейчас угрожает опасность. — Клодий уселся в плетеное кресло, его спутники — на бронзовую скамью для двоих. — В такие дни особенно ценится помощь друзей.
— Ах, Публий, Публий! Настоящих друзей у меня слишком мало. Разве что ты, да еще Помпоний. Остальные лишь притворяются друзьями и не ценят оказанные благодеяния. А ведь я спас их всех, с их имуществом, женами, детьми. И что же, от многих я слышу доброе слово? Приходится самому заботиться о славе. Помпея в те памятные дни не было в Риме, но он непременно должен узнать о моем мужестве при подавлении заговора. Я намерен выступить в присутствии Помпея с речью о моем консульстве.
— Зачем? — Клодий удивленно приподнял бровь.
Вопрос обескуражил Цицерона. Уж не насмешничает ли Публий Клодий? Цицерон глянул на молодого человека с подозрением. Тот был совершенно серьезен. Разве что глаза… Но по глазам Клодия ничего не понять — в них всегда дерзкий вызов и затаенная насмешка. Даже какого цвета они — не разберешь, то ли светлые, то ли темные. Глаза мудреца и подлеца одновременно.
— Помпей Магн больше солдат, нежели политик, но его мнение ценится высоко в Риме, — заметил Цицерон.
— Марк, да ты трусишь! — рассмеялся Клодий. — Что с тобой?
— Я чувствую себя таким одиноким, — признался консуляр. — Вокруг столько злобы. Знаешь, какой день самый счастливый в моей жизни? Да-да, тот декабрьский день, когда я подавил заговор. Рим на мгновение стал единым, как всегда в час опасности. Но тот час миновал, и вновь все смотрят друг на друга волками, думают лишь о деньгах и подличают, подличают…
Цицерон внезапно замолк.
— Говори! — попросил Клодий. — Я люблю слушать, когда ты так говоришь.
— Да что там! — Цицерон махнул рукой. — Надеюсь, боги, покровители этого Города, вознаградят меня за мои заслуги.
Секретарь тем временем продолжал писать, как будто и не было никакого разговора в таблине. Клодий приметил это, подался вперед и вырвал из рук Тирона табличку и стило. Попытался прочесть написанное, но не смог: вместо привычных латинских или греческих букв на воске змеились незнакомые закорючки.
— Что это?
— Мой шифр, доминус. Для быстроты записи. Значков много, пятьдесят шесть тысяч, зато я успеваю записывать за говорящим почти дословно.
— Не надо за мной записывать! — Обратным концом стила Клодий разровнял воск. — Я сам излагаю свои мысли.
— Мой Алексид, оставь нас. У нас будет очень важный разговор, ведь я угадал? — Цицерон понимающе улыбнулся.
— Разумеется.
— Тирон, пусть подадут нам вина. Скажи, что доминус велел. — Цицерон повысил голос, но было сомнительно, что приказ исполнят. Теренция наверняка распорядилась не открывать погреб. На кухне слова «доминус велел» — пустой звук. Теренция хорошо помнила, какое приданое она принесла в дом супруга.
— Есть одно дело, которым я хочу заняться немедленно. С надеждой на твою поддержку, — сказал Клодий.
— Так о чем же речь? А, подожди, подожди. Послушай вот это! — Цицерон схватил со стола свиток и развернул. — Какие замечательные выражения, оцени: «Я уже давно увидел, что в государстве нарастает какое-то страшное безумие, и понял, что затевается и назревает какое-то зло, неведомое доселе…» Ну, как? Это моя «Четвертая речь против Луция Сергия Катилины».
— Какая жалость, что сам Катилина эту речь не слышал!
Цицерон пропустил мимо ушей ехидное замечание.
— Так вот, о моем деле, — продолжал Клодий. — Хочу выставить свою кандидатуру в народные трибуны.
Цицерон изумился:
— Но ты не имеешь права! Народным трибуном может быть только плебей.
— И что?
— Ты из патрицианского рода! — В голосе Цицерона прозвучала несмываемая зависть.
— Плебеи давным-давно заседают в сенате и становятся консулами. Почему бы патрицию не стать народным трибуном? А мое происхождение… Ничего не стоит переделать меня из патриция в плебея, раз я этого хочу. Я просто-напросто откажусь от своего патрицианского звания и объявлю себя плебеем.
— Не получится. Ты можешь стать плебеем только путем усыновления. А это совсем не просто. Для усыновления взрослого человека требуется издание специального закона с участием понтификов. Столько формальностей…
— Их можно преодолеть, — улыбнулся Клодий. Запас лести и терпения у него заканчивался. — С твоей помощью.
— Разумеется, многие помнят, что мое консульство оказалось спасительным для римского народа. И все же твое дело безумно сложное. Где же Алексид? — вздохнул Цицерон. — Боюсь, Теренция не пустит его в погреб. Милая женушка слишком печется о моем здоровье.
Кожаная занавеска таблина заколыхалась, и Тирон внес кувшин и четыре чаши.
— Я не стал обращаться к виночерпию, а сам разбавил вино, — пояснил секретарь.
— Мой Алексид, ты умница! — воскликнул Цицерон. — Он, кстати, сортирует все письма, хранит черновики и корреспонденцию, которую я получаю. Готовит к изданию.
— Посмертному, — фыркнул Клодий, и надо сказать, что Цицерону не очень понравилась шутка.
— Я подумаю о твоих словах, — отвечал Цицерон, нахмурившись. Фраза вышла еще более двусмысленная, чем у Клодия.