Сонник Инверсанта
Шрифт:
Возможно, я злился напрасно, но у меня просто не получалось иначе.
Когда помощники добрались до нашего ряда, Маша порывисто сунула стопку десятирублевок в потную ладонь продавца и почти выхватила брошюрку с «золотой» печатью. Шумно вздохнув, я поднялся. Отодвинув с пути шустрого ассистента, демонстративно двинулся к выходу. Возможно, излишне демонстративно, поскольку находчивый «маг» тут же не замедлил прокомментировать мой уход:
– А вот и первое действие целительных сил! Из зала потянулось все злое и недоброе. И это уже не выдумка, это знак свыше! Можете не сомневаться, что вскоре нечто подобное начнет происходить в ваших душах и ваших телах…
Увы, Димка остался верен себе. За схватку в костюмерной он сумел быстро и легко рассчитаться со мной. Я уходил из зала поверженным. Я выходил под вольное небо глубоко посрамленным.
Глава 3 Первый звонок
Самое
Это было не слишком достойно, но я ничего не мог с собой поделать. Психолог, превращающийся в брюзгу, – скверный психолог, но именно это происходило со мной в последние годы. Пожалуй, протекай моя жизнь в лесу, в горах или у моря, я мог бы в полной мере упиваться красотою планеты, любить человечество и лелеять абстрактное добро, но я обитал в городе, и моими ежедневными собеседниками являлись конкретные люди, страдающие конкретными психозами. То есть, так это только называлось – психозы, – главная проблема моих пациентов была та же, что и у меня. Им также не нравился приютивший их мир, он пугал их и нервировал, он лишал их сна и покоя. С ужасом они читали о терактах и грабежах, а, глядя на телеэкраны, всякий раз видели, как не похожи они на своих обожаемых кумиров. На их беду, мировая эталонизация успела коснуться внутреннего состояния человека, а потому каждая телепередача и каждый газетный лист ежеминутно подтверждали их неизлечимую ущербность.
Уверен, все гении прошлого – от Диогена до Ландау были бы определены сегодняшней медициной как люди психически ненормальные. Рассуждая логически, они и впрямь были ненормальны. Уверен, что такие люди, как Таривердиев, Пушкин, Гоголь или Тарковский также являлись в значительной степени ненормальными. Более того, само слово «норма», возможно, казалось им оскорблением.
Тем не менее, психопатия, какой бы она ни была, на поверку оказалась штукой крайне заразной. В какой-то степени многочисленные комплексы моих пациентов успели перекочевать и в меня. Ужасно, но благодаря своей работе, я стал обращать внимание на вещи, которые раньше меня абсолютно не волновали. Я вдруг увидел, что мой нынешний город представляет собой страшноватый гарлем с замусоренными улицами и уродливыми домами, с памятниками, вызывающими приступы гомерического хохота, с людьми, готовыми в любую секунду окрыситься и укусить.
В отличие от того же Димки Павловского меня никогда особенно не тянуло к эстетике, а тут я вдруг неожиданно приобщился к стихам, начал присматриваться к архитектуре, стал внимательнее прислушиваться к песенным текстам. Я осознал, наконец, что газеты у нас читают, а книги просматривают, и понял, что первыми друзьями обывателя давно стали телевизор, сотовый телефон и компьютер. Дальше больше, – бдительно озирая улицы Екатеринбурга, фасады окружающих зданий, внешнюю лепнину пышных офисов и правительственных дворцов, я обнаруживал повсюду тотальную безвкусицу и удручающее благодушие по отношению к писающим на углах «мальчикам». Впрочем, писали уже и девочки – на выходе из кафе и ресторанов, за гаражами и в парковых кустиках. Одну такую красавицу я как-то обнаружил возле вечного огня. Красавица была одета в подвенечное платье и, увидев меня, ничуть не смутилась. Даже попросила подойти и прикрыть ее от снующих вокруг прохожих. Жених, как она объяснила, был уже «в сиську пьян» – и не то, что прикрыть, даже сфотографироваться с невестой был не в состоянии. Пили теперь все, кололись – через одного, а пиво стало национальным напитком, потеснив даже жвачку с шоколадом. Попутно мне стал очевиден страх, питаемый городской администрацией перед книжными развалами, вещевыми ярмарками и уличными трубадурами, несанкционированно терзающими струны скрипок и гитар.
А еще через какое-то время я понял, что демографическая проблема в Екатеринбурге так и не будет никогда решена, понял, что лающие псы, тополиный пух и вездесущие автомобили окончательно победили, отняв у людей последнее их прибежище – тишину и чистый воздух. Немудрено, что количество моих пациентов росло с каждым годом, и все чаще я начинал испытывать приступы сомнения, задавая себе вопрос: да в самом ли деле они сумасшедшие?
Когда, сидя
Наверное, и по командировкам я начал ездить вовсе не для заработка. Таким образом, я пытался освободиться от комплекса «сорной квартиры». Грязь в собственном доме всегда задевает за живое, – в чужом же городе я превращался в легкомысленного зеваку, которого не слишком трогали посторонние невзгоды. Возможно, и первую свою родину, городок Яровой, в котором издавна проживали мои деды и прадеды, я оставил по той же самой причине. Чудилось, что в полуторамиллионном Екатеринбурге произойдет желанное обновление. Но, увы, обновления не произошло. Те же беды наблюдались и здесь, и приходящие на прием пациенты страдали от тех же застарелых болячек. Мужчин мучили ранняя импотенция и нервный тик, а женщины через одну напоминали тоскующую Машу. И все же, когда я лечил людей из других регионов, я видел, что их трагедии уже не имеют надо мной той магической власти, которую я ощущал здесь. В каком-то смысле собственное мое спокойствие находилось в квадратичной зависимости от расстояния до столицы Урала. Чем дальше я отъезжал от Екатеринбурга, тем легче воспринимал природные катаклизмы, обонял автомобильные миазмы и беседовал с людьми. Пожалуй, работай я с инопланетянами, я был бы в полном порядке, но, увы, инопланетяне ко мне на прием не заглядывали.
В какой-то степени утешало и то, что в своем душевном раздрае я был далеко не одинок. Один из моих однокурсников, находчиво сменив имя Додик на Давид, уехал в Канаду, еще двое приятелей, без особого смущения осели в Швейцарии, знакомая девушка вышла за муж за англичанина, а Ванек, мой сосед по лестничной площадке, балующийся время от времени кистью и амфитамином, навсегда переселился во Францию.
Не думаю, что их привлекали красоты Оттавы, Берна, Лондона или Парижа, – скорее всего, они тоже были из породы беглецов. Особо подчеркну – не предателей, а именно беглецов, поскольку защищать то, что не нуждается в нашей защите, невозможно. Вероятно, мои клиенты, как и клиенты Павловского, требовали не реальной защиты, а чего-то иного. А потому, продолжая работать психотерапевтом, я все более ощущал себя не врачом, а мошенником. При этом Павловскому каким-то удивительным образом удавалось вписываться в систему, я же на этом поприще терпел одно поражение за другим. По моему глубокому убеждению, лечить следовало мир, а не людей, но, как это ни горько, подобными полномочиями меня попросту никто не наделил…
Хуже нет, чем торчать на вокзале в ожидании поезда, а потому, коротая время, я купил себе бисквит – из тех, что так обожала толстая девушка Маша и, подпитав кровушку углеводами, позволил себе немного прогуляться. Если бы я проявил чуть больше внимания к окружающему, то наверняка рассмотрел бы следующую за мной машину, но я все еще мысленно фехтовал с Димкой Павловским, а потому ничего вокруг не замечал. В полной мере я пришел в себя, только столкнувшись нос к носу с Александром Сергеевичем Пушкиным. К сожалению, не живым, – всего-навсего каменным, и как всегда памятник вызвал во мне целую гамму тоскливых ощущений. Этот гранитный новодел возник в Литературном квартале относительно недавно и по стилю вполне соответствовал облику города. Пушкин здесь напоминал жеманную кокетку, студента-первокурсника с театрального факультета. В нелепо поднятую руку Александра Сергеевича веселящаяся молодежь то и дело всовывала носовые платки, банки из-под пива и молочные упаковки. Вот и сейчас кто-то услужливо вставил в пальцы поэта свежую сигарету, и, говоря откровенно, сигарета была единственной деталью в странном ансамбле, не вызывающей откровенного раздражения.
– Любуетесь? – басовито обронил кто-то сзади.
– Было бы чем… – медлительно обернувшись, я разглядел коренастого мужчину в темных очках, кепке и сером длиннополом плаще. Руки мужчина прятал за спину, а голову наклонял чуть вперед, словно готовясь в любой момент боднуть собеседника.
Все тем же чугунным голосом мужчина поинтересовался:
– Ваша фамилия Климов?
– Да…
– Петр Васильевич?
– Совершенно верно.
– Значит, это вы опубликовали серию статей в последних номерах «Курьера», «Областной газеты» и «Вечернего Екатеринбурга»?