Сонмэн

Чуликов Алик

Но лишь гул пламени и стрельба лопающегося раскалённого саманного кирпича разрывали ночную тишину. Николас неосознанно бросился в пылающее чрево, но сильные руки отца Гули перехватили его и прижали к груди.

Глаза старика пылали болью, осушая выступающие слёзы.

– Нет нашей Гули, сынок, сгорела наша свечечка.

Он зарыдал безслёзно, сотрясая большое тело. Прибежавшие аульчане водой из вёдер пытались залить пламя. А оно ещё больше неистовствовало, отбрасывая смельчаков назад. Николас вырвался из объятий отца, заметался вокруг единого столба пламени и голосом, изломанным страданиями,

кричал:

– Гуля! Гуля, я здесь, иди ко мне!

И вдруг в горящем гигантском факеле появилась она, объятая пламенем, словно фантастической одеждой. Глаза излучали нежность, алые губы пылали зовущей улыбкой. Гуля протянула навстречу Николасу руки, звала его неведомой гипнотической силой любви. Николас бросился навстречу любимой, но был отброшен испепеляющей жарой. Он вновь вскочил на ноги и, преодолевая давление жара, вошёл в пламя. Одежда и волосы вспыхнули. Ужасающая боль вновь вышвырнула его из огненного капкана. Подбежавшие люди окатили учителя водой из вёдер, гася пламя. В этот миг Николас вновь увидел Гулю. Она, медленно сливаясь с пламенем, обернулась. Смертельная грусть пылала в её глазах. Николас закричал от накрывшего его резонанса физической и душевной боли и проснулся от собственного крика.

Мокрая от пота постель добавила душевного дискомфорта.

Сны, сны. И жизнь как сон, это всё более от боли затягивающее чувство любви к Алине. Разум, размягчённый стрессом, потерял чувство реальности. Ему казалось, что он проживает несколько жизней сразу.

* * *

Николас, нагруженный покупками, возвращался домой. Небольшой коттедж под красной черепичной крышей, окутанный зыбким туманом июльской жары, излучал тревогу.

Он застал у ворот своего коттеджа гудящую толпу и на мгновение оглох, придушенный дурным предчувствием. Толпа расступилась перед ним, жестикулируя и крича злыми лицами, как в немом кино. Николас увидел своего любимца – кавказскую овчарку, добряка Рема. Огромные лапы овчарки тяжело лежали на груди поверженного мужчины. Никогда Николас не видел такого звериного оскала пасти своего друга, нацеленного на горло перепуганного, в котором признал своего соседа.

– Рем, ко мне!

Собака, услышав голос хозяина, поднял морду, оставила жертву и пошла к Николасу, жалобно скуля, словно объясняя историю происшествия.

Злобный сосед, поддерживаемый толпой, выкрикивал слова проклятий и угроз потребовать через суд возмещения морального ущерба и усыпления собаки.

Николас не мог поверить, что его разумный друг перемахнул через забор и без причины напал на человека, проходящего мимо. Он закрыл собаку в вольер, часами сидел и смотрел в глаза Рема. В них была бездонная грусть и жалость к измученному хозяину. Рем в порывах чувственной беспомощности лизал ладони хозяина шершавым языком.

– Что произошло, Ремушка? – который раз задавал вопрос хозяин собаке.

В эти минуты Рем поднимал свою большую лохматую голову, тяжко вздыхал

и жалобно скулил. Затем, видя, что хозяин его не понимает, тяжело опускал морду на большие лапы и грустно смотрел на него, его большие глаза наполнялись влагой и одинокая слеза терялась, падая в густую шерсть.

Николас пробовал договориться с соседом, выплатил ему требуемую сумму денег, но сосед заявил категорично:

– Пока не усыпишь собаку, я не успокоюсь.

Николас, возвращаясь вечерами с работы, встречал у ворот своего дома сумасшедшую сестру соседа. Грязные оборки платья и растрепанные немытые волосы, и дикие безумные глаза излучали демонический свет. Завидев Николаса, соседка судорожно дергалась, хохотала отвратительным жутким смехом и выкрикивала:

– Придут Черные Демоны и накажут виновного!

Кошмарный месяц бессонных ночей, бессмысленных телепатических бесед с собакой извели разум Николаса. Он запил, чтобы заглушить боль неотвратимо приближающейся разлуки с Ремом, перестал ходить на работу.

Как-то днем, услышав звонок, глянул на видеомонитор. Камера показала нежданного визитёра. Николас узнал эту гостью. Это была Алина, его студентка.

Алина увидела лицо Николаса, обросшее трехдневной щетиной, похудевшее, с впалыми, полубезумными от алкоголя, но абсолютно трезвыми глазами…

– Что с вами, Николас? – испуганно вскрикнула она.

Алина выслушала болью залитый рассказ преподавателя. Пыталась, но не находила слов успокоения.

– Но так нельзя, Николас, ведь не конец, же света, должен быть какой-нибудь выход.

– Какой? Усыпить и забыть? Или самому уснуть и не проснуться?

Звук захлопнувшейся калитки заставил преподавателя и студентку выглянуть в большое окно столовой, выходящее во двор коттеджа.

Странное видение поразило Алину. По двору к вольеру с заключённым Ремом шла маленькая девочка лет пяти-шести в длинном цветастом платьице.

– Это подружка Рема, – грустно улыбнулся Николас, – цыганочка из табора, что разместился не далеко отсюда. Она глухонемая. Что-то давно её не было видно.

Алина и Николас вышли во двор, который был наполнен неистовым, радостным лаем овчарки. Под напором массы тела Рема вольер закачался, щеколда запирающая калитку лопнула, и через мгновение радостный пес облизывал лицо смеющейся девочки. Она маленькими ручонками обхватила могучую шею Рема и прижалась к его широкому лбу своим лицом.

Алина и Николас подошли к обнимающимся друзьям и застыли в изумлении. Девочка беззвучно что-то лепетала в обрезанное ухо Рема, а пес в ответ жалобно скулил. Алина присела на корточки, осторожно взяла за плечи маленькую цыганочку и своими глазами цвета бездонного моря взглянула в горящие угольки глаз девочки.

– Говори, родная, – умоляюще попросила она подружку Рема.

И вновь волна безумного изумления накрыла Николаса. Глухонемая, глядя в глаза Алины, раскрывала маленький ротик, словно вязала неслышимые слова, которые видела лишь Алина, и слышал Рем.

Николас наблюдал, как преображается лицо Алины. Удивление, испуг и ненависть яркими вспышками загорались на нем.

Опустошённая и усталая, она поднялась на ноги, прижимая к себе девочку и лохматую морду Рема, глаза которого были залиты росой боли и радости.