Сонька. Конец легенды
Шрифт:
— Так точно, Гаврила Емельяныч.
Филимонов подошел вплотную к бывшему артисту, прошептал едва слышно:
— Перед зеркалом, по пять раз в сутки!.. Хлестать себя по щекам, ежели хоть одно слово по-казарменному! Беспощадно хлестать! До красных пятен! С утра до ночи!
— Буду усиленно работать над собой, ваше превосходительство.
— Работайте! Иначе ваши усилия будут оценивать в другом заведении!
Изюмов развернулся, сделал пару шагов к двери, остановился.
— Все
— Вам-то какое дело?
— Интересуюсь.
— Забудьте! — Директор снова подошел к нему. — У вас нет больше интереса. Не имеете права! Вы теперь никто! Человек на ступеньках! Согнулся, разогнулся! Уловили?
— Так точ… Простите, уловил.
— Вот и ступайте с Богом. И помните, через несколько дней жду от вас новых сообщений о госпоже Бессмертной.
— Слушаюсь, Гаврила Емельяныч, — Изюмов поклонился и бочком покинул директорский кабинет.
Поручик Гончаров целовал Михелину жарко и страстно.
Целовал лицо, шею, плечи, распущенные волосы.
Девушка стояла покорно, с закрытыми глазами. Она принимала мужские ласки чувственно, без сопротивления, благодарно. Лишь когда Никита Глебович коснулся груди, отвела его руку, тихо попросила:
— Прошу вас, не надо.
— Я схожу с ума… Вы моя! Моя единственная и любимая! Вы это понимаете?
— Пожалуйста, пожалейте меня.
— А меня кто пожалеет?
— Вы — мужчина. Вы сильнее.
Поручик убрал руки, отошел от Михелины, опустился на железную панцирную кровать, сжал голову ладонями.
Девушка продолжала стоять на прежнем месте, нежно смотрела на него. Затем положила ладонь на его голову, провела по волосам. Он поднял голову, поцеловал ее ладонь, с усмешкой спросил:
— Что будем делать, мадемуазель?.. Как жить, на что надеяться?
Она подсела к нему, обняла за плечи.
— Пусть будет, как есть.
— Нет, так не может быть. Я уже почти сделал для себя вывод. Почти уже решился.
— Почти?
— Да, почти. Чтобы решение стало окончательным, мне необходимо ваше понимание.
— Вы желаете задать мне вопросы?
— Да, именно так. Вопрос первый и главный… Вы готовы связать свою жизнь с моей?
Михелина с улыбкой смотрела на него.
— Нет.
Никита с удивлением повернул к ней голову.
— Вы… шутите?
— Нет, говорю серьезно. Не готова.
— Но я люблю вас.
— Охотно и с удовольствием верю. Но хотите откровенно?
— Конечно.
— Моя мама однажды сказала мне… В этой жизни есть князья и воры. И у каждого своя судьба. Каждому свое. Я воровка, господин начальник.
— Ну и что? Рано или поздно мы уедем отсюда,
— У меня есть мама.
— Прекрасно. Умная, достойная женщина. Почему она должна до конца дней своих тащить это проклятое клеймо?
Михелина заставила его подняться, подвела к окну. Перед глазами возникла занесенная сугробами узкая улочка поселка, на которой изредка появлялись каторжане или вольнонаемные — унылые и угрюмые.
— Никита Глебович, милый… Посмотрите на это.
Он бросил взгляд на улицу, перевел удивленный взгляд на девушку.
— Я этот пейзаж вижу каждый день уже почти два месяца.
— А до этого какой пейзаж был перед вашими глазами?.. Невский проспект?.. Петропавловская крепость?.. Зимний дворец?
— И то, и другое, и третье…
— И девушки… В красивых нарядах, при дорогих украшениях, на высокосветских приемах, с хорошими манерами и из достойных семей. Верно?
— Разумеется. Вы хотите сказать…
— Я хочу сказать, что здесь перед вами только унылая улица и молодая девица, которая более или менее выделяется из общего числа замученных лиц. И вы, изголодавшийся по женскому вниманию мужчина, готовы, может быть, на самый глупый, на самый отчаянный в жизни поступок, о котором потом будете горько сожалеть! Я повисну на ваших руках тяжелее, чем ненавистные здесь кандалы. Вы не только станете избегать меня, вы будете бояться меня, ненавидеть, стыдиться и презирать!.. Князья и воры не могут иметь общей судьбы, поручик.
Гончаров взял ее лицо в ладони, стал страстно и жарко целовать его.
— Милая, родная, любимая… Поверьте, я докажу обратное. Клянусь, докажу!
Михелина выскользнула из его рук, подошла к двери.
— Позвольте мне уйти и подумать?
— Вы оставите меня одного наедине с растрепанными мыслями?
— Нет, я оставлю вас со своими словами.
— Скажите же их.
— Скажу. При условии, что вы тотчас отпустите меня.
— Слово дворянина.
Михелина помолчала, подняла на поручика черные глаза, прошептала:
— Я тоже люблю вас, Никита Глебович. Люблю нежно и безумно.
Он шагнул было к ней, но девушка немедленно вытянула руки, напомнила:
— Слово дворянина, поручик, — набросила на плечи тяжелый бушлат и толкнула входную дверь.
Когда Михелина поспешила к своему бараку, она увидела возле обледенелого колодца, из которого каторжане брали воду, две фигуры — мужскую и женскую. Сонька и Михель тоже заметили ее. Воровка оставила божевольного, заспешила навстречу дочке.