Сонеты
Шрифт:
КАЛЬДЕРОЙ
La Vida es Sueno. Жизнь есть сои. Нет истины иной такой объемной. От грезы к грезе в сказке полутемной, Он понял мир, глубокий Кальдерон.
Когда любил, он жарко был влюблен. В стране, где пламень жизни не заемный, Он весь был жгучий, солнечный и громпый. Он полюбил пред смертью долгий звон.
Царевич Сэхисмундо. Рассужденье Земли и Неба, Сына и Отца. И свет и тень господнего лица.
Да, жизнь есть сон. И сон - все сновиденья. Но тот достоин высшего
ЭДГАР ПО
В его глазах фиалкового цвета Дремал в земном небесно-зоркий дух. И так его был чуток острый слух, Что слышал он передвиженья света.
Чу. Ночь идет. Мы только видим это. Он - слышал. И шуршанья норн-старух. И вздох цветка, что на луне потух. Он ведал все, он - меж людей комета.
И друг безвестный полюбил того, В ком знанье лада было в хаос влито, Кто возводил земное в божество.
На смертный холм того, чья боль забыта, Он положил, любя и чтя его, Как верный знак, кусок метеорита.
ШЕЛЛИ
Из облачка, из воздуха, из грезы, Из лепестков, лучей и волн морских Он мог соткать такой дремотный, стих, Что до сих пор там дышит дух мимозы.
И в жизненные был он вброшен грозы, Но этот вихрь промчался и затих. А крылья духов - да, он свеял их В стихи с огнем столепестковой розы.
Но чаще он не алый - голубой, Опаловый, зеленый, густо-синий, Пастух цветов, с изогнутой трубой.
Красивый дух, он шел земной пустыней, Но - к морю, зная сон, который дан Вступившим в безграничный Океан.
ЭЛЬФ
Сперва играли лунным светом феи. Мужской диэз и женское - бемоль Изображали поцелуй и боль. Журчали справа малые затеи. Прорвались слева звуки-чародеи. Запела Воля вскликом слитных воль. И светлый Эльф, созвучностей король, Ваял из звуков тонкие камеи. Завихрил лики в токе звуковом. Они светились золотом и сталью, Сменяли радость крайнею печалью. И шли толпы. И был певучим гром. И человеку бог, был двойником. Так Скрябина я видел за роялью.
1916
ЛЕРМОНТОВ
1
Опальный ангел, с небом разлученный, Узывный демон, разлюбивший ад, Ветров и бурь бездомных странный брат, Душой внимавший песне звезд всезвонной,
На празднике - как призрак похоронный, В затишьи дней - тревожащий набат, Нет, не случайно он среди громад Кавказских - миг узнал смертельно-сонный.
Где мог он так красиво умереть, Как не в горах, где небо в час заката Расплавленное золото и медь,
Где ключ, пробившись, должен звонко петь, Но также должен в плаче пасть со ската, Чтоб гневно в узкой пропасти греметь.
2
Внимательны ли мы к великим славам, В которых - из миров нездешних свет? Кольцов, Некрасов, Тютчев, звонкий Фет За Пушкиным
По раньше их, в сиянии кровавом, В гореньи зорь, в сверканьи лучших лет, Людьми был загнан пламенный поэт, Не захотевший медлить в мире ржавом.
Внимательны ли мы хотя теперь, Когда с тех пор прошло почти столетье, П радость или горе должен петь я?
А если мы открыли к свету дверь, Да будет дух наш солнечен и целен, Чтоб не был мертвый вновь и вновь застрелен.
3
Он был один, когда душой алкал, Как пенный конь в разбеге диких гонок. Он был один, когда - полуребенок Он в Байроне своей тоски искал.
В разливе нив и в царстве серых скал, В игре ручья, чей плеск блестящ и звонок, В мечте цветочных ласковых коронок Он видел мед, который отвергал.
Он был один, как смутная комета, Что головней с пожарища летит Вне правила расчисленных орбит.
Нездешнего звала к себе примета Нездешняя. И сжег свое он лето. Однажды ли он в смерти был убит?
4
Мы убиваем гения стократно, Когда, рукой его убивши раз, Вновь затеваем скучный наш рассказ, Что нам мечта чужда и непонятна. Есть в мире розы. Дышат ароматно. Цветут везде. Желают светлых глаз. Но заняты собой мы каждый час, Миг встречи душ уходит безвозвратно. За то, что он, кто был и горд и смел, Блуждая сам над сумрачною бездной, Нам в детстве в душу ангела напел, Свершим сейчас же сто прекрасных дел: Он нам блеснет улыбкой многозвездной, Не покидая вышний свой предел.
1916
РЕБЕНКУ БОГОВ, ПРОКОФЬЕВУ
Ты солнечный богач. Ты пьешь, как мед, закат. Твое вино - рассвет. Твои созвучья, в хоре, Торопятся принять, в спешащем разговоре, Цветов загрезившпх невнятный аромат.
Вдруг в золотой ноток ты ночь обрушить рад, Там где-то далеко - рассыпчатые зори, Как нитка жемчугов, и в световом их споре Темнеющий растет с угрозным гулом сад.
И ты, забыв себя, но сохранивши светы Степного ковыля, вспоенного весной, В мерцаниях мечты, все новой, все иной, С травинкой поиграл в вопросы и ответы И, в звук свой заронив поющие приметы, В ночи играешь в мяч с серебряной луной.
1917
ТОЛЬКО
Ни радости цветистого Каира, Где по ночам напевен муэдзин, Ни Ява, где живет среди руин, В Боро-Будур, Светильник Белый мира,
Ни Бенарес, где грозового пира Желает Индра, мча огнистый клин Средь тучевых лазоревых долин, Ни все места, где пела счастью лира,
Ни Рим, где слава дней еще жива, Ни имена, чей самый звук - услада, Тень Мекки, и Дамаска, и Багдада, Мне не поют заветные слова, И мне в Париже ничего не надо. Одно лишь слово нужно мне: Москва.