Соната Единорога

Бигл Питер Сойер

– Глупец, – пробормотал он, обращаясь скорее к себе, чем к Джой. – Ты упустил случай, старый дурень.

У Джой чуть не вырвалось: «Он вернется!» – но девочка вовремя прикусила язык. Потом, повинуясь внезапному порыву, Джой положила коробку со струнами и подошла к синтезатору – Папас на всякий случай держал в запасе несколько штук.

– Мистер Папас, послушайте минутку, – обратилась она к старому греку и начала медленно, по памяти подбирать одну из мелодий, часто звучавших в Закатном лесу после наступления ночи.

Левой рукой Джой неуклюже пыталась

изобразить сопровождающую тему. Импровизированная аранжировка получалась какой-то рваной – Джой могла пока что лишь предполагать, какие из созвучий Вудмонта в состоянии передать мелодии и ритмы Шей-раха. Импровизация длилась долго, но по мере того, как музыка все отчетливее звучала в душе у девочки, руки слушались все хуже. «Нет, неправильно, не так! Чушь какая выходит! Тебе должно быть стыдно!» Но даже это неуклюжее подражание настолько захватило Джой, что она потеряла ощущение времени. Девочка прекратила играть лишь после того, как открыла глаза и увидела, что Джон Папас беззвучно плачет.

Слезы взрослых всегда ввергали Джой в смущение и замешательство. Девочка поспешно вернулась на прежнее место и взялась за прерванную работу.

– Оставь струны, – хрипло произнес Папас. – Оставь. Пора начать записывать твои штуки, малышка. Не знаю, где ты их берешь, но пора их записать. Сегодня что, пятница? Приходи завтра. Я не стану ничего чинить…

– Это не мое, мистер Папас, – перебила его Джой. – То есть отчасти, может, и мое. В некотором смысле. Но это похоже на музыку, которую играл тот мальчишка, Индиго, когда хотел продать вам рог.

Лицо Джона Папаса сделалось бесстрастным и каким-то осторожным. Джой добавила:

– Она из другого места, эта музыка – точнее, даже из другого мира. Он называется Шей-рах.

Джон Папас выслушал ее рассказ с каменным лицом, не перебивая девочку. Когда Джой закончила, грек издал невнятное ворчание, отвернулся и принялся изучать древний тромбон, принесенный сегодня утром в починку. Потом он бросил через плечо:

– Дорогостоящие у тебя сны, Джозефина Анджелина Ривера. Многотысячные – со всеми-то этими спецэффектами. А кто твой режиссер? Скажешь мне, когда фильм выйдет на экраны, лады?

Джой, конечно, не рассчитывала, что Джон Папас сразу и безоговорочно поверит в ее рассказ о единорогах, сатирах и плотоядных летающих оленях, но такой насмешливой и небрежной отповеди она тоже не ожидала.

– Это не сон! – возмутилась Джой. – Что, по-вашему, я уже не в состоянии отличить, когда я сплю, а когда нет? Я пробыла там дни, недели – я была там!

Джон Папас пробормотал что-то неразборчивое и, так и не обернувшись, склонился над тромбоном. Волна гнева захлестнула Джой с головой, и девочка крикнула:

– И вы знаете, что это правда! Вы знаете, откуда приходит эта музыка, – потому что вы знакомы с Индиго! Я совершенно уверена, что вы его знаете!

Джон Папас медленно обернулся. Лицо его было белым как мел, и от этого черные глаза казались больше обычного. Левое веко заметно подергивалось. Папас тихо произнес:

– Я встретил его

на Границе.

Это внезапное признание едва не лишило Джой дара речи.

– На Границе… – запинаясь, произнесла она. – Так вы пересекали Границу? Вы были там, в Шей-рахе?

Джон Папас покачал головой и едва заметно улыбнулся.

– Нет. Это вышло случайно. Я нашел твою Границу – хочешь знать где? В конце квартала, как раз напротив забегаловки Провотакиса. Прямо через дорогу. Как-то ночью, примерно с год назад. Граница…

– Она движется с места на место, – сказала Джой. – Я ее даже не заметила. Я просто гналась за музыкой.

– Гналась за музыкой… – Улыбка Папаса сделалась шире, хотя, казалось, это причиняло старому греку боль. – А я вот не слышу никакой музыки. Ты играешь ее, он играет – тогда я слышу хорошо. А так – не могу, ни с другой стороны улицы, ни из-за Границы.

Папас резко фыркнул и подергал себя за усы.

– Так вот. Я выпил узо [4] с Провотакисом – ну, выпиваем мы иногда. Выпили, поговорили о жизни. Потом он закрыл свою забегаловку – в час ночи, может, в два. Выхожу на улицу, полный под завязку, а тут оно… Оно… Прямо перед моим лицом, прямо перед носом появилось такое… вроде дождя. Что-то вроде электрического дождя.

– Но вы ее не перешли? – спросила Джой.

– Я не ребенок, – отозвался Папас. – Просто пьяный старик. Я стоял и смотрел – да и все. Пытался понять, что это я вижу. Только я не мог видеть, что за ней. А потом… Потом – белый единорог.

4

Греческая водка

– Индиго! – выдохнула Джой. Джон Папас словно не услышал ее. Он продолжал:

– Белый, как соль. Как кость. Стоит себе прямо на Границе. Передние копыта постукивают по вудмонтской улице, а задние… А кто их знает, где они, эти задние копыта? Стоит и смотрит на меня. Ты знаешь, на что это похоже, когда они на тебя смотрят.

– Знаю, – подтвердила Джой. – Знаю…

– Он увидел меня, – сказал Папас. – Я лично до сих пор не уверен, что вправду видел его, но он меня видел. И мы говорили, – неожиданно Папас искренне рассмеялся. – Я, старый Папас, перебрал узо и болтаю среди ночи с белым единорогом! Как тебе такое, Джозефина Анджелина Ривера?

– О чем вы говорили? – настойчиво спросила Джой. – Что он вам сказал, этот единорог? Джон Папас развел руками.

– Он больше спрашивал. Всю ночь расспрашивал об этом мире – люди, страны, языки, история, деньги… Да, о деньгах в особенности, – Папас потер лоб и нахмурился, припоминая. – На следующее утро у меня голова чуть не развалилась. Я решил – это сон. Единорог в Лос-Анджелесе! После узо и не такое примерещится. А потом он пришел в магазин. Пришел на двух ногах, но я узнал его.

Неожиданно на глаза Папасу вновь навернулись слезы, но в то же время старый грек покачал головой и усмехнулся, невольно дивясь комичности ситуации.