Сонарол

Мордель Г.

– Я уже говорил вам, что мы получаем людей из полиции. Эти пациенты безнадёжны. Вы можете их вылечить от помешательства, но как излечить от хронической нищеты? Выйдя отсюда, они вернутся к прежней жизни, к запоям или марихуане – это их единственная возможность хоть на время вырваться из болота опостылевшего существования. Они никому не нужны, эти люди, кладбища полны ими, как компостные ямы перегноем. А у нас они погибают хотя бы с пользой. Но мы обязаны считаться с мнением общества. Оно, естественно, не желает тратить ни гроша на содержание своих отбросов, но требует гуманности. Так что обычные нормы смертности у нас не превышаются.

Я должен был бы закричать: "Не хочу! Я врач, не

вивисектор!" – но я прошёл школу Тиллоу и знал, что дело, которому я служу, не должно взвешиваться на весах добра и зла, не мне судить его, потому что оно является частью высшей политики, разработанной теми, кому доверено распоряжаться судьбами нации. Я был врачом только наполовину, медицина была моей специальностью, но не ремеслом…

Я сказал:

– Если опыты ставятся на ненормальных, картина может получаться искажённой…

– Мы сначала излечиваем. Восстанавливаем их психику. Вам тоже придётся засучить рукава. Материала не хватает, Эмерих требует, чтобы мы применяли самые эффективные средства. Он настаивает, чтобы ему давали здоровых людей, а не кое-как вылеченных маньяков. Ведутся переговоры о вынесении лаборатории в другое место, где с материалом будет легче. Так что у вас есть все шансы сделать карьеру! – закончил Сид, похлопав меня по плечу.

10

В марте 1965 года Эмерих Линдман заболел гриппом и в середине апреля был вынужден отправиться на юг, на морские купания. Болезнь здорово прохватила шефа, он не решался летать один и захотел, чтобы я сопровождал его. Мексика, безусловно, была бы для него полезней, но Сид объяснил мне, что Эмерих с 1946 года не выезжает за пределы страны.

Мы вернулись в клинику спустя две недели. Эмерих сразу поехал в клинику, а я после обеда пришёл в пятое отделение.

Сид, как обычно, работал в палате.

– А-а, Язевель! – он помахал рукой. – Приехали? Как вам понравилась знаменитая Вилла Клара?

– Думал, она комфортабельней, хотя, впрочем, провинциализм имеет свои прелести, особенно для пожилых.

– Да, да, – подхватил Сид. – Эмерих обожает простоту, гречневую кашу и усердных сотрудников.

Он наверняка пил не только за обедом, но и раньше, а я терпеть не мог хмельных. Мне очень не хотелось терять уважение к Сиду.

– Если вы не возражаете, – сказал я, – пойду поработаю в архиве, кажется, у меня возникла продуктивная мысль.

– Мысль… – повторил Сид. – Я мыслю – значит, существую. Эмерих поручил мне передать вам сегодня Новый Цикл.

Я должен был бы обрадоваться, но мне стало неприятно. Это удивительно: я думал, что уже окончательно освободился от прежних представлений…

До сих пор я только наблюдал за воздействием Сонарола, теперь мне предстояло самому подвергать людей его действию. Собственно, в самой процедуре не было ничего сложного: внутривенное вливание и всё. Но одно дело, когда вводишь лекарство, необходимое человеку, и другое дело -Сонарол.

Сонарол – смерть, на которую сознательно обрекают людей, для того, чтобы наблюдать их агонию.

Сид похлопал меня по руке:

– Хотите стаканчик брэнди? У вас сегодня, можно сказать, что-то вроде посвящения в новый сан.

– Благодарю вас, Сид, – только мне лучше перенести обряд без успокоительного.

Биверли встал, поднял указательный палец:

– Когда-нибудь Сонарол доведут до конца. Бог сотворивший землю, положил свои сроки каждому из нас, но почему человек прежде чем умереть должен превратиться в печёное яблоко? Старость калечит всё, не только внешность. С тех пор, как Эмерих изложил мне свою идею, я всё время боюсь умереть стариком с окостеневшим мозгом. Господи, это будет несправедливо: мы бьёмся над тем, чтоб подарить человечеству такую уйму

молодости, а сами не можем получить для себя ни капли. Я закрываю глаза на многое, не думайте, что я в восторге от тех людей, которые финансируют наше предприятие, но если бы я не верил, что Сонарол – это открытие не века, а тысячелетия, я давно принял бы цианистый калий.

Он набил трубку, но не стал раскуривать, положил её на стол:

– Пойдёмте, к трём часам я должен доложить Эмериху.

– Язевель, что ты делаешь?

Я оторвался от микроскопа.

– Сижу над срезами.

– Ты можешь взглянуть на часы?

Стрелки показывали девять.

– Ого! Спасибо, Клэр. Хочешь, я поднимусь к тебе и мы пойдём покатаемся на лодке?

– Лучше встретиться у фонтана, оттуда ближе. Как мило, что ты вспомнил о своём обещании.

Я долго мыл руки, впервые убившие человека. Я не досадовал и не укорял себя: меня готовили к этому, я был готов к такого рода службе. Но я не мог себе представить, что будет с Клэр, когда она узнает правду и вспомнит, сколько раз она держала меня за руки и сколько раз я гладил её волосы.

11

Мы пришли к пруду, старик-негр с широкой улыбкой снял с лодки цепь.

– Пожалуйста, пусти меня на вёсла, – попросила Клэр. – Мне что-то холодно.

Она выглядела утомлённой, я с тревогой предложил:

– Хочешь недельку отдохнуть? Я намекну Великому князю, после Виллы Клара мы с ним большие друзья.

– Это весна, – сказала Клэр. – Весной мне всегда плохо, в голову лезут грустные мысли: природа обновляется, я старею.

– Форменная старушка! – пошутил я. – Скоро на пенсию.

– Я бы пошла. Всё-таки прадеды были правы: женщина должна жить для дома, а наши учёные занятия – плачевное искажение природы… У тебя что-нибудь продвигается?

– Как у гончей, потерявшей горячий след.

Она подняла на меня широко раскрытые глаза:

– Для тебя действительно так важно найти эту патологию?

Вопрос меня озадачил:

– Что значит действительно? Разве ты не билась над тем же?

– Я чуть не разревелась, когда Великий князь решил перевести меня в парк. Мне казалось, что у Сида я двигаю науку, а в парке превращаюсь в няньку, приставленную к мумиям. Когда Великий князь сказал: "Они платят достаточно, чтобы получить право видеть вокруг себя только красивых людей", я приняла это как наказание. А теперь считаю благословением. По крайней мере, я твёрдо знаю, что если никто и не ожидает выздоровления моих старичков, никто и не торопит события. Я выполняю элементарный долг врача -стараюсь продлить существование пациентов, ничего больше.

Её слова меня сильно озадачили. Она не должна была знать о Сонароле. Не должна была!

Внешне у нас всё было устроено безупречно. Пациенты, прибывавшие в клинику в полицейских фургонах, тем же путём должны были и возвращаться после выздоровления. А полиция не могла приезжать за каждым, кто изволит излечиться. Полицейская машина забирала клиентов партиями, а пока партия набиралась, над выздоровевшими проводились тесты. В университете я сам с интересом читал рефераты Линдмана и Биверли о психике излеченных: что сохранилось у них в памяти от прежней жизни, о днях болезни, каковы перемены в характерах и как это связано с методами лечения. Для этого у нас была лаборатория Си-1. Не вина клиники, что часть пациентов – незначительная часть – умирала, не дождавшись возвращения домой. В конце концов, никто не может поручиться, что медикаменты, применяемые для восстановления психики, не подрывают жизнеспособность отдельных людей, к тому же действительно поражённых, кроме помешательства, болезнями, присущими алкоголикам и наркоманам.