Сон и явь. Перепутье
Шрифт:
— Слушай, ты уже вышла из больницы? — спрашиваю я у неё.
— Да.
— Не хочешь куда-нибудь сходить, выпить коктейль? Я сейчас еду на автобусе непонятно куда, не хочу возвращаться домой в таком сломанном состоянии.
— Ты серьезно хочешь пригласить меня на коктейль?
— Почему бы и нет? Два разбитых сердца быстро найдут общий язык.
— Просто... — смущается она.
— Если ты не хочешь, то я не заставляю.
— Нет, что ты. Я с радостью пойду с тобой в бар. Просто я решила, что ты меня возненавидишь.
— У меня хватает рассудка понимать, кто
— Тогда до встречи?
— Да. Я скину тебе адрес хорошего бара. Встретимся там через час?
— Договорились.
Мы прощаемся с ней, я сбрасываю вызов и вновь погружаюсь в свои мысли, терзающие моё сердце.
Я летала слишком высоко и мне суждено было однажды разбиться о землю. И я рада, что мне приснился сон, который стал моей подушкой безопасности. И вместо того, чтобы разбиться насмерть, я просто переломала себе кости, которые обязательно однажды восстановятся.
Мы встречаемся с Дженни в баре, как и договаривались. Интересно, какая это степень отчаяния, когда ты сидишь за одним столом с бывшей девушкой любимого, чтобы разделить с ней боль?
— Я, когда узнала в первый раз, что он мне изменяет, пошла в клуб и поцеловалась с первым встречным. Мне хотелось отомстить Лукасу. Но кроме гадкого чувства собственного ничтожества мне это ничего не дало, — говорит Дженни, когда я рассказала ей о произошедшем.
— А я просто хочу отмыться от него. Мне противно от мысли, что он касался меня руками, которыми трогал других.
— Думаешь, не вернёшься к нему?
— А ты? — криво улыбаюсь я, смотря внимательно ей в глаза.
— Я нет. У меня оказывается был предел, который он теперь переступил, — она задумывается. — Знаешь, самое главное — это не сдаться ему в первый раз. А если сдашься, то всё пойдёт по накатанной.
— Пока что я испытываю к нему только чувство ненависти и ничего того, что заставило бы меня к нему вернуться.
— У меня так же было в первые дни, а потом началась тоска, воспоминания о хороших днях, желание обнять и прикоснуться. И ты уже не понимаешь, как тянешься рукой к телефону и делаешь первый шаг к примирению.
— Пожалуй, мне необходимо выбросить телефон, — широко улыбаюсь я и делаю глоток коктейля. — А если серьёзно, то я надеюсь, что найду в себе силы пережить этот период с достоинством.
— Выпьем за это, — она улыбается и, взяв бокал в руки, подносит его к губам. — Возможно, моя слабость была связана с юным возрастом.
— Вполне возможно. Ты ведь была ещё совсем ребёнком тогда.
Перед встречей я думала, что мы будем говорить исключительно о Лукасе, делиться переживаниями, но вместо этого мы закрываем разговор о нём, будто его совсем не существует, и начинаем обсуждать всё на свете. У нас с ней много общего, я будто говорю сама с собой. И это так приятно — встретить в такое непростое время единомышленника. Оказывается, у Дженни есть мечты, не связанные с Лукасом, и теперь она думает о том, чтобы их реализовать. Мне приятно об этом слышать, но в глубине души я опасаюсь, что она вновь побежит к нему. И этот страх заставляет меня нервничать.
— Кстати,
— Прости, но нет, — я достаю листок из сумки и кладу его перед ней. — Такое ты должна передать ему сама, а лучше сжечь это письмо и рассказать обо всём с глазу на глаз.
— Ты прочла его, да? — с досадой спрашивает она.
— Я должна была знать, что отдам в руки человеку. Прости.
— Да нет, так даже лучше. Мне нужен совет. Может не стоит рассказывать ему об этом?
— Все зависит от того, хочет Итан быть обманутым или нет. И как сильно он любит Киру? — становится душно от собственного вопроса.
Как хочется услышать «он её не любит».
— Достаточно, чтобы почувствовать прожигающую боль в груди. Причём, она изменяет ему с его другом. Я не понимаю, как это возможно.
— Возможно они влюбились? Но тогда было бы честнее, если бы они обо всём признались Итану, — произношу мысли вслух. — Я не понимаю зачем идти на такое подлое предательство?
— Кира говорит, что любит Итана, но ей не хватает его внимания. Будто он постоянно находится на работе и в попытках спасти меня, забыв о её существовании. И Брайн помогает ей заглушить эту дыру. Объясни мне, это нормально?
— Ты спрашиваешь у человека, который виделся с любимым человеком раз в неделю и был всем доволен? — усмехаюсь я, чувствуя, как на глазах наступают слёзы.
Даже не знаю, за кого мне сейчас обиднее: за себя или Итана.
— И в отличии от Лукаса, Итан работал и делал всё, чтобы подарить нам лучшую жизнь. Он ей не отказывает ни в чём: ни в поездках, ни в одежде, ни в драгоценностях. Я понимаю, что материальное не заглушит душевную пустоту, но это не повод идти на измену.
— Я тебя полностью поддерживаю.
— То есть, мне стоит отдать ему это письмо, — тяжело вздыхает она.
— Лучше расскажи ему обо всём лично. В письме ты говоришь не только о Кире, но и о себе. И поверь мне, это причинит ему не меньше боли. Зачем лишний раз расстраивать его?
— Наверное, ты права, — она улыбается, изучающе смотря на моё лицо. — Поразительно, что посторонний человек переживает за нас с Итаном больше, чем те, кого мы любим.
Её слова касаются моей души. Итан — посторонний? Я не могу принять этот факт. Всё моё нутро протестует этому. Он — то светлое, что озарило моё сердце во сне. И мне всё равно, что реальность другая. Хотя другая ли она? Это сейчас неважно. Важно лишь, что моё сердце болит за него, как за родного. И так как Дженни — часть его души, я переживаю и за неё.
Мы сидим в баре до глубокого вечера, найдя сотни тем для обсуждения. Я делюсь с ней желанием стать фотографом, и она сообщает, что в скором времени мама с братом планируют открыть фотошколу, и она обязательно поговорит с ними о том, чтобы я была одной из первых учениц. Мне приятна эта инициатива, но я уверяю её, что с этим проблем нет, ведь помню, что дедушка обещал поговорить с Дианой.
У Дженни звонит телефон, она сразу принимает вызов и сообщает звонящему, что находится со мной в баре. Говорит, что немного выпила, а потом, выслушав ответ, прощается и сбрасывает звонок.