Сон Доти

Bacchante

Доти… Сколько еще было таких, как он? Прозрачных теней, до которых никому не было дела? Мстители выбирались на миссии, оказываясь в самых горячих точках — там, где количество жертв переваливало за сотни, но сколько сотен, а, может, тысяч людей умирало каждый день в Нью-Йорке — в тишине и безызвестности? Сколько криков о помощи уходило в пустоту?

А куда ушел её собственный? Разве кто-то из башни Старка обратил на него внимание?

«Окунись в безумие Нью-Йорка. Расслабься».

«Просто перестань доставать меня своим нытьем».

Ванда и сама хотела бы перестать ныть. Хотела бы забыть. Рядом

с Доти, когда ей было о ком заботиться, или, когда кто-то заботился о ней, ощущение жжения в груди почти проходило. С Доти она сама чувствовала себя храброй.

Он буквально вывалился из окутанной паром ванной, когда Ванда уже собиралась применить магию, чтобы войти внутрь. Одетый в чистую одежду, которую она берегла для него, надеясь отдать при удобном случае, и завернутый в плед, Доти выглядел почти царственно, но от него по-прежнему исходил аромат мирта, как от какого-то древнего жреца.

— Я приготовила постель, — напряженно сказала Ванда, готовясь к потоку протестов — ей хотелось, чтобы Доти хоть раз за долгое время выспался на нормальной кровати, но он всегда был очень принципиален на этот счет.

Всегда, но не сегодня вечером. Сегодня он не сказал ей ни слова. Только его взгляд затуманился, и он прошел в спальню, как будто всё было так, как и должно было; как будто она — или кто-то другой — каждый вечер готовил его постель, и он просто принимал это как должное. «Может, так и было», — с колотящимся сердцем подумала Ванда.

Возле кровати он небрежным движением сбросил плед на пол и не торопясь улегся в кровать. Лежа на спине, Доти молча смотрел, как Ванда поправляет одеяло, а его покалеченный глаз подергивался, словно тоже следил за ней — только тайно.

Она присела на край постели.

— Всё в порядке?

— Ты знаешь, кто я? — вдруг хрипло спросил он.

— Вы — Доти с Таймс-сквер. Добрый и храбрый Доти. Но кем вы были до того, как им стали — я не знаю.

Он издал неопределенный звук, полный горечи и отчаяния. Такой усталый посвист, как ветер в старом заброшенном особняке.

— Это и к лучшему, — наконец прошептал он. Его пальцы, лежащие вдоль тела, рядом с рукой Ванды, слегка дрогнули, и она без колебаний сжала их. Это движение, полное боли от одиночества, было ей хорошо знакомо.

Он нежно ответил на её рукопожатие.

Если окунаться, то до конца? Будет ли это расценено, как наглость? Но никогда до этого Доти не вел себя с ней враждебно… Осмелев, Ванда откинула угол одеяла и быстро скользнула в нагретое уютное пространство. Горячее тело, к которому она тихонько прижалась, не казалось старческим, совсем наоборот — под тонкой тканью прощупывались мышцы. Сначала Доти не двигался, и Ванда могла почувствовать, как быстро заколотилось её сердце, но спустя мгновение Доти наконец тяжело вздохнул, как будто борясь с сомнением, и мягко обнял её. В этом движении было столько силы и гибкости, что она не сдержала слабого вздоха.

— Когда-то… — начал он, — когда-то давно у меня была жена.

— Что с ней случилось?

Она ощутила, как он напрягся всем телом.

— Её убили.

«Мне жаль», — подумала Ванда, но не сказала вслух. Эти слова показались ей жалкими и пустыми.

— Где вы жили с ней?

— Далеко отсюда, — помедлив, ответил Доти. — Очень далеко. Настолько, что всё теперь кажется

лишь древним сновидением.

— У вас были дети?

— Да, — его голос потеплел. — Двое. Два мальчика.

— А что случилось с ними?

Доти промолчал, только провел пальцами по её спине, словно успокаивая и прося не задавать вопросы, на которые он не может ответить.

— Но как ты оказался здесь?

— Заснул, дорогая. Заснул.

В любой другой раз Ванда бы ощетинилась: что за глупости? Эти философствования уже начинали ей надоедать. Она не была дурой и чувствовала, что Доти всё знает и всё помнит, но не договаривает, и вдобавок злилась на саму себя — было что-то, что она знала, как и он, только не могла сложить воедино две, на первый взгляд, разные части мозаики. Надо быть рациональной, хорошенько подумать. Или не надо? Может, нужно просто поверить? Допустить, что самое невероятное — это и есть правда?

Разозлившись, она приподнялась на локтях, чтобы заглянуть в его лицо, освещенное стоящей на прикроватной тумбочке лампой, и Доти спокойно встретил её злость. В нем не было равнодушия — только ужасная, ужасная усталость, плещущаяся в синеватой глубине; тонкие губы, отмеченные мелкими трещинками, скривились, будто она причиняла ему боль своим недоверием, а густые брови делали его похожим на таинственного мудреца. Но Доти всё равно не выглядел стариком, скорее, он находился вне времени.

Это было так странно и непривычно — смотреть на него. С ней иногда случалось такое, с каждым случалось. Ванда испытала это, когда впервые увидела Альтрона в храме, еще в Соковии — ничтожное нечто, тщащееся стать громадой, на фоне поистине великого — старинного храма, сотни раз обстрелянного, сотни раз ставшего свидетелем кровопролития и пережившего его. Сейчас всё было наоборот. Её спальня — маленькая и убогая, почти несуществующая, никому до неё нет дела; исчезни сейчас она, а вместе с ней весь этот дом — мироздание и не заметило бы. И он — тысячелетний, нет — бесконечный, глубинный, мудрый. Ванда затаила дыхание, легонько касаясь его лица кончиками пальцев.

Следующий кадр: словно в замедленной съемке он обнимает её, как хозяин обнимает разомлевшую от сна и ласки кошку — уверенно, но нежно. Потом мягко целует — в губы, и Ванда вздрагивает, робко гадая, а не принял ли он её за свою умершую жену. Может, она должна его остановить? Привести в чувство?

— Дорогая моя, — шепчет он, снова целуя, теперь уже в шею, и Ванда жмурится от удовольствия. Она давно привыкла к осуждению, но не привыкла к безумству, и его новизна кажется такой сладкой на вкус.

Всего лишь бездомный, всего лишь полоумный — он гладил её спину ловкими пальцами и ласково спрашивал: «Тебе приятно? А так? Что ты чувствуешь? Тебе это нравится? Что ты ощущаешь?». Вместо ответа она вздыхала, неразборчиво мурлыкала и притягивала его ближе, наслаждаясь запахом абрикосового шампуня и мирта, запутавшегося в седых волосах.

— Как тебя зовут?

Она потянулась к нему за поцелуем, и он улыбнулся, отвечая, затем — медленно и горячо на её ухо опустилось его дыхание. Из вздоха и сквозняка сплелось имя — оно было древнее, чем корни Иггдрасиля, древнее, чем та бесполезная вязь звуков, которую ему запретили произносить в любом из Девяти миров. Словно проклятье злой колдуньи…