Сон № 9
Шрифт:
– Э-э, правда? – Я оглядываюсь.
– Правда! Понимаешь, в этот самый миг Господь наш Иисус Христос стоит у дверей твоего сердца и хочет узнать, не уделишь ли ты Ему несколько минут, чтобы Он рассказал тебе о радости, которой ты причастишься, если откроешь сердце и впустишь туда Его Любовь.
Я облегченно выдыхаю, они принимают это за согласие и продолжают с удвоенным рвением:
– Похоже, твое сердце не миновали бури. Мы несем благую весть Церкви Святых последних дней – может быть, ты о ней слышал?
– Нет-нет. По правде говоря, не слышал. – Глупое и опрометчивое заявление.
Наконец я закрываю дверь – улыбки на лицах мормонов просто приклеенные – и возвращаюсь в гостиную, но там уже
– Госпожа Ямая?
Ворона тоже улетела. Ничего, кроме напластований летних звуков: жужжания, потрескиваний и шипения. Бабочка с алчными глазами принимает меня за цветочный куст. Я наблюдаю за ней, и мгновения превращаются в минуты. На обратном пути замечаю то, что не увидел сразу, – коричневый конверт на диване, где сидела госпожа Ямая. Смутная надежда, что она оставила мне досье на отца, тут же улетучивается: на конверте написано «„Токио симбун“ – почтовый ящик № 333». Внутри – послание на мое имя, выведенное дрожащим стариковским почерком. Я сажусь и распечатываю конверт.
Когда полотнища мха стали такими плотными, что сквозь них было не продраться, Литературный Козлик с плеском вошел в журчащий ручей. Копыта в потоке цокали не по гальке, а по обеденным тарелкам. Вода была цвета чая. Литературный Козлик попробовал ее на вкус – отличный холодный чай. Литературный Козлик напился чаю, и в голове у него прояснилось.
– Поток сознания! – обрадовался он. – Похоже, я в предгорьях Дарджилинга.
Он затрусил вверх по течению. Фонарики орхидей расцвечивали полуденный сумрак под сенью унылых ландышей. Колибри с опаловыми крылышками пристраивались к инжиру, сочившемуся сладким соком. Лесной полог высоко над головой припорошила пастельная пыль дневного света. Литературному Козлику чудилось, что беспорядочные проблески складываются в слова. «Всю жизнь я искал несказанно сказочную сказку в сокровенном и таинственном. А м-может, м-мои сумасбродные странствия – совершенная суета сует? М-может быть, тайное скрывается в явном?»
Литературный Козлик дошлепал до залитой солнечным светом прогалины. Девушка с волосами как лен качалась на качелях, напевая мелодию без начала и названия. Литературный Козлик подошел ближе. Голос девушки и был теми шепотками, которые слышались старому козлу еженощно с самой середины лета.
– Ты ищешь несказанно сказочную сказку. – Она качнулась вверх, и Антарктика сдвинулась с полюса на немереные мили.
– Да, – ответил Литературный Козлик.
Девушка с волосами как лен качнулась вниз. Взошла Малая Медведица.
– Несказаннные сказки живут в горной стране.
– Как же м-мне найти эту горную страну?
– Иди по излучине до священного озера, переберись через стену и пройди над водопадом.
– Над водопадом…
Девушка с волосами как лен качнулась вверх.
– Ты готов заплатить?
– Я платил всю свою жизнь.
– Ах, Литературный Козлик. Ты еще не расплатился сполна.
– Помилуйте, чем же еще я могу заплатить?
Качели качнулись к земле. На них было пусто.
Когда Литературный Козлик подошел к священному озеру, он снял пенсне, чтобы стереть с него водяную пыль, и с изумлением обнаружил, что без пенсне видит лучше.
Поэтому он оставил пенсне на мраморной скале и обозрел озеро. Очень странно. Во-первых, водопад был бесшумным. Во-вторых, вода не падала с головокружительной высоты, а стремилась вверх головокружительным, кренящимся, пенным – и беззвучным – потоком. Литературный Козлик не обнаружил
– Я уже не козленок. Я слишком стар для символических странствий.
Даже в самую последнюю минуту он подумывал, не повернуть ли назад. Госпожа Хохлатка сойдет с ума от горя, если он не вернется, но у нее есть Питекантроп; она будет заботиться о нем, а он – о ней. Писатель в теле животного вздохнул. Потом подумал о своей несказанно сказочной сказке и спрыгнул с мраморной скалы. Озеро оказалось холодным и внезапным, как сама смерть.
Токио
Среда, 20 сентября
Дорогой Эйдзи Миякэ!
Надеюсь, вы простите непродуманный, необычный и, возможно, навязчивый тон моего письма. Более того, вполне возможно, что вы и тот, кому оно адресовано, – совершенно разные люди, что может привести к немалой неловкости. Однако я решился на этот риск. Позвольте объясниться.
Я пишу в ответ на сообщение, напечатанное в колонке частных объявлений в «Токио симбун» за 14 сентября. Я узнал о нем только сегодня от одного знакомого, который навестил меня в больнице. Вероятно, мне следует объяснить, что я еще не оправился после недавней операции на сердечном клапане. Вы просили откликнуться родственников Эйдзи Миякэ. Возможно, я ваш дед со стороны отца.
Двадцать лет назад у моего сына родились – внебрачно – близнецы, мальчик и девочка. Он порвал отношения с их матерью, женщиной недостойной профессии, и, насколько мне известно, никогда больше не видел своих детей. Я не знаю, где они воспитывались – надо полагать, у родственников матери. По слухам, девочка утонула, когда ей было одиннадцать, но мальчик жив, и сейчас ему должно исполниться двадцать. Я не знаю, как зовут их мать, и не видел ни одной фотографии моих незаконных внуков. Мои отношения с сыном никогда не были такими сердечными, как хотелось бы, а с тех пор, как он женился, мы общаемся еще меньше. Тем не менее мне удалось выяснить, как назвали детей, отцом которых он стал, поэтому я и пишу это письмо. Девочку звали Андзю, а мальчика зовут Эйдзи, и его имя пишется не так, как обычно принято (два иероглифа: «умный» и «два», или «править»), а очень редкими иероглифами, означающими «чары» и «мир». Как в вашем случае.
Я буду краток, так как «свидетельства» иероглифов недостаточно для полной уверенности. По-моему, личная встреча поможет прояснить эту неопределенность: если мы связаны кровными узами, то между нами наверняка обнаружится и физическое сходство. Я буду в чайном зале «Амадеус» на девятом этаже отеля «Рига Ройял» (напротив вокзала Харадзюку) в понедельник, 25 сентября, за столиком, заказанным на мое имя. Прошу вас прийти к десяти утра с любым достоверным доказательством своего происхождения.
Я надеюсь, вы понимаете всю щекотливость этого дела и простите мне нежелание в этот раз предоставить вам какие-либо личные сведения. Если окажется, что вы – другой Эйдзи Миякэ, чье имя пишется теми же иероглифами, пожалуйста, примите мои самые искренние извинения за то, что пробудил в вас беспочвенные надежды. Если же вы тот самый Эйдзи Миякэ, на что я искренне надеюсь, нам нужно многое обсудить.
С почтением,
Такара Цукияма