Соловки
Шрифт:
— Как с этого случаю не закурить!
— Ну-с, хорошо. Закурили они. Две недели из дому пропадали, маменька даже в полицию объявку подали. Там успокоили. Будьте благонадежны, говорят, тут окромя запою ничего нет. Супруг ваш, опричь трактиров, нигде в таких чтоб местах не бывают. Наконец, вернулись тятенька и сейчас меня. «Собирайся, — говорят, — в монастырь, великое есть мое усердие, и значит, чтоб ты там год тихо, смирно, благородно, потому, может быть, еще такой случай будет, так угодничков Божьих обманывать не годится… Пригодятся! Великие они за
— У вас, у купцов, насчет этого оченно неблагородно!
— Невежество, что говорить!
— Одначе и не учить нельзя!
— А только бей с разумением. Любя, бей. Наказуй по человечеству!
— Что говорить! Известно — господа купцы, поди, не одну скулу вывернут.
— Ну-с, хорошо… Снарядили меня, подрясник тонкого сукна сшили, скуфейку бархатную — все, как следует, и отправили. Как приехал я в монастырь, словно в рай попал. Благолепие, смиренство, насчет обращения — благородно. Точно я опять на свет родился.
— Работал?
— Как же! По письменной части занимался… Как пришло время к отцу ехать, и заскучал я… А тут отцы-иноки: оставайся у нас, потому в мире трудно, в мире не спасешься. У меня, говорю, невеста есть. — «Оженивыйся печется о жене, а не оженивыйся о Господе»… Думал я, думал, наконец, и порешил в монастыре оставаться. Тятенька сами приезжали. Ничего, не попрепятствовали; живи, говорит, потому за твои молитвы Господь меня не оставляет!
— Много у вас из купцов? — вмешался я.
— Из купцов во всем монастыре — человек шесть наберется!
— А остальные?
— Из крестьян все… сами увидите нашу обитель пресветлую.
Монашек-подросток говорил медовым, певучим голоском, поминутно закатывая глаза вверх.
— Много у вас, поди, чудес? — вступила в разговор синяя чуйка.
— Чудесов у нас довольно!
— Что говорить! А тятенька ваш какой губернии будут?
— Из Сибири.
— Далеконько… Одначе, и у нас по Волге насчет подрядов — вольно. Дело чистое. С казной — не с человеком… Никого не грабишь, а деньги сами идут!
— Как кому Господь!
— Известно, без него куда уйдешь… во всей жизни так-то.
— Одначе и угоднички помогают. В болезнях примерно!
— Всякое дыхание хвалит Господа!
— Верно твое слово!
VI
Казни египетские
Качка становилась все сильнее и сильнее.
— Ну, будет потеха, — заметил моряк-монах другому, машинисту, только что выскочившему из камеры, где помещался котел. На этом тоже была скуфейка, только он снял рясу. Все его лицо было словно обожжено зноем и окурено дымом. Он с наслаждением вдыхал свежий, холодный воздух, навеваемый все крепчавшим северным ветром.
— А что, сиверко?
— Да, вишь, оно — боковая и килевая!
— Искушение!
Почти вся палуба была покрыта мучениками. Вопли и стоны раздавались всюду. Больные быстро теряли силу; после первых двух пароксизмов они
— Господи!.. Око всевидящее!..
— Ой, труден путь!
— Только что чайку попила, и таково ли приятно попила!..
— Помру, отцы родные!
— Монашки благочестивые, — бросьте вы меня, рабу, в море, потому нет моей моченьки!
— Грехи мои тяжкие!.. За всякий-то грех теперь… ой…
— Собрать на молебен надо бы. На Зосиму и Савватия!.. Молебен угодничкам! — предлагали монахи по силе возможности.
Публика, разумеется, струсила еще больше. Молебен — значит, есть опасность. Старухи завыли, как сумасшедшие. Юноша в гороховом пальто, полчаса назад бодро пожиравший магнезию на том резонном основании, что с кислотами желудка магнезия образует нерастворимые соединения и предотвращает рвоту, катался теперь по палубе, призывая на помощь святого Тихона Задонского и обещаясь по прибыли в монастырь заказать три молебна с водосвятием. Куда девалась и химия: он чуть ли не громче всех требовал молебна, сознаваясь во всех своих прегрешениях.
— Полноте трусить! Никакой опасности нет! — утешал его отец Иван.
— Как нет опасности? Ой, св. Зосим и Савватий… Помоги мне, грешному. А я еще магнезии. Вот и нерастворимые соединения. Святый Боже! Нельзя ли повернуть обратно в город? Пожалуйста, поверните обратно!
Наступала ночь, а волнение все усиливалось. Паруса собрали: ветер, пожалуй, изорвал бы их в лоскутья. Валы поднимались выше бортов корабля. Пароход то вздымался на их гребнях, то вдруг его сбрасывало вниз, в клокочущую бездну. Бывали моменты, когда он становился почти перпендикулярно. О. Иван делался все озабоченнее. Вот один вал опрокинулся на палубу и прокатился по ней от кормы к носу.
— Сгоняй народ в каюты и трюмы?
В одну минуту палуба была очищена. На ней остались только о. Иван да матросы, которых сбивало с ног каждым порывом неудержимо ревущего норд-оста… Отверстия трюмов и люки кают были закрыты.
— Будет буря! — заметил сквозь зубы о. Иван.
— Никто, как Бог… Молебен бы! — робко проговорил рулевой.
— Стой у руля, да гляди, куда правишь. Ишь разыгралась как!..
Я сошел вниз, в каюту второго класса.
— На дно идем! — слышались всхлипывания батюшки протопопа.
— Господи! Скажи ты мне, Христа ради, давно мы по дну плывем? — обратилась ко мне микроскопических размеров старушка…
— Ну, что, как ваша магнезия? — спросил я у юноши.
— Не-по-мо-га-ет! А по химии выходит хоро… Святители!.. Ой, грешен я, грешен! — И опять он заползал по полу.
— Батюшка, — приставала к попу толстая барыня. — Кай меня… Что ж ты? — немного погодя, повторяла она. — Какой ты поп, коли каять не хочешь?
— Несообразная! Подумай, как я тебя каять буду, коли у меня ни ряски, ничего нет. Кайся вслух, при всех. Церковь это допускает!