Солнечный зайчик
Шрифт:
– Эх, как же здесь замечательно! – Грегори растягивается на подстилке и кладет руки под голову. – Иной раз хочется бросить все и поселиться в домике, как у Сэмюеля. Или даже с ним вместе. И ему было бы веселее.
Задумываюсь. Смогла ли бы я, жительница пусть и совсем маленького городка, переехать сюда, оставить городские удобства? Не знаю. Как ни ласково светит здешнее солнышко, как ни прекрасны развесистые великаны-деревья, без супермаркета на углу дома, магазинов с одеждой, зоотоварами и прочими нужными вещами, баров, кафе,
О предстоящей свадьбе я не вспоминала за эти три дня ни разу. Не заговаривал о ней и Грегори. Ощущение такое, что мы очень близкие товарищи, приехали отдохнуть и нам спокойно друг с другом, можно даже ни о чем не говорить, просто быть вместе. Представляете?
Но мы отнюдь не давние приятели и о свадьбе, если и не упоминаем, то ведь не забыли же окончательно. Уговор остается в силе. Наверное…
– Тебя устроил бы такой домик? – осторожно интересуюсь я, вспоминая, в каком замке живут его родители.
Грегори смотрит на меня в недоумении.
– А тебя нет?
Что он имеет в виду? – с внезапным волнением задаюсь вопросом я. Предлагает поселиться здесь вместе? Вообще-то, если задуматься, тут настоящий рай. Главное, привыкнуть. Пожимаю плечами.
– Меня-то вполне устроил бы. Но, по-моему, нельзя и сравнивать твою жизнь и мою.
Грегори садится, напряженно всматривается в мое лицо, будто оно вдруг неким образом видоизменилось, и произносит с некоторым разочарованием в голосе:
– Ты меня совсем не знаешь. Ничего не знаешь.
Глуповато хихикаю. Это от волнения.
– Что верно, то верно. Впрочем, теперь мне кажется, что я знаю тебя гораздо лучше. Или наоборот… – Пожимаю плечами. – Я хочу сказать, там, в баре… – Вспоминаю смешки и издевательские комментарии в его адрес – свои и Джосс – и заливаюсь краской стыда. – Ты совсем не такой, как здесь. – Опускаю глаза.
Грегори задумывается, будто раньше и не догадывался, что бывает настолько разным.
– Да, пожалуй. Видишь ли, мне все эти бары и люди, которые в них собираются…
Он умолкает, ища нужное слово, а я, гадая, что он выберет, – «противны», «ненавистны», «омерзительны»? – замираю в ожидании.
– Непонятны, что ли, – спокойно договаривает Грегори. Его глаза наполняет тоска, или, может, мне это только кажется. – Хотя, с другой стороны… Я тоже когда-то был таким. Мы были.
Я ничего не понимаю. Но вокруг целая невидимая сеть загадок, и появление еще одной уже не настораживает так, как прежде.
– Я ничем не отличаюсь от других, – говорю я, и меня вдруг охватывает острое желание выделиться из толпы.
Грегори улыбается грустной улыбкой.
– Ошибаешься. Ты просто не видишь отличий. Смотреть на себя со стороны, тем более оценивать, не так-то это просто. А тебе вообще ни к чему.
По сути, он не сказал ничего особенного. И потом, я не совсем понимаю смысл последней фразы. Да и первых двух – тоже. Но становится безумно приятно. До того приятно, что хочется вскочить на ноги, ухватиться за ветку дерева, раскачаться и прыгнуть в сине-желтое небо.
Смотрю на Пушика, маскируя свое ликование. Тот увлеченно щиплет траву и, кажется, безмерно признателен Грегори за столь приятные каникулы. Надо о чем-нибудь спросить. И по возможности с беспечным видом.
– Зачем же ты вообще туда ходишь? Если все тебе непонятны?
Грегори срывает травинку и вертит ее в руке.
– Это у меня типа традиции. – Теперь он определенно грустит.
Не поверите, но меня вдруг обуревает желание подойти к нему, погладить по голове и прижать к груди. На всякий случай скрещиваю руки.
– Это… память. Впрочем, теперь скорее привычка, – прибавляет он.
Память? Только сейчас до меня вдруг доходит, что его заносчивость может лишь казаться заносчивостью, а быть чем-то иным. Чем? Хочется теперь же засыпать его вопросами, но я не произношу ни слова. Молчит и Грегори.
На пятый день Пуш осторожно выходит из жилища. Вечерами, возвращаясь с прогулок, мы кормили его и на какое-то время оставляли клетку открытой, но он боялся ходить по незнакомому дому и все время сидел внутри. А тут наконец расхрабрился.
Я не сразу вспоминаю, что надо срочно попрятать все провода, и Пуш с удовольствием принимается за телефонный. Замечаю это и, в ужасе прикидывая, что буду вынуждена возмещать ущерб, бросаюсь к своему безобразнику. Слава богу, провод почти не пострадал! Сэмюель смеется.
– Ишь, как набросился!
– Их, что называется, хлебом не корми, дай погрызть провода, – извиняющимся тоном бормочу я.
– Надо поднять их повыше и чем-нибудь закрепить, – говорит Грегори, уже явно раздумывая, как претворить затею в жизнь.
Мне страшно неловко. Держу Пуша на руках, а он недоволен, что не позволили на славу развлечься.
– С нами одни проблемы, – говорю я.
– Разве это проблемы? – почти в голос отвечают Сэмюель и Грегори, начиная убирать провода.
– Да, еще тапочки, сапоги, туфли… – смущенно произношу я, спохватываясь. – Книжки, коробочки. Мы все изгрызем, только дайте волю.
Сэмюель довольно крякает.
– Молодец зверь! Зубы всегда должны быть наточены. Мало ли что? – Осматривает комнату и убирает с дивана журнал. – Тапочки, тапочки… Тапочки я не ношу, а кеды всегда на мне. Остальное в шкафу. Впрочем, невелика беда, если он найдет и попробует какую-нибудь коробочку. Ты только не волнуйся.