Солнечный щит

Мартин Эмили Б.

Он помрачнел.

— Ты шпионил за мной.

— Ты шпионил за мной, — отметил я.

Его гнев стал смятением.

— Когда?

— Ты говорил мне в первый день моконси, что твои люди следят за нами.

Смятение вскоре сменилось пониманием.

— О. Точно.

Я приподнял бровь.

— Или это была просто угроза?

— Ну… — он растерялся на миг, а потом вспомнил о гневе. Он поправил хватку на рапире. — Даже так, не важно — ты только что признался, что подслушивал мои дела.

— Мне нужно было что-то делать — иначе мы с Элоиз боялись,

что ты обвинишь нас в каком-то шантаже.

— А почему нет? — резко спросил он. — Все мелочи указывают на вас.

— Что указывает? — я развел руками. — Почему мы обменивались детальными письмами год, а потом устроили бы сложное нападение на человека, которого не знали, а потом заставили бы твоих слуг шантажировать тебя?

Он замешкался.

— Признаю… я так и не понял ваш мотив.

— Нет мотива, Яно. Мы отчаянно желали переговоров. И Фала говорила о великане в плаще — меня таким не назовешь, и если он не говорил на ломаном моквайском с сиприянским акцентом, я не знаю, кого из нас ты хочешь в этом обвинить.

Он хмуро глядел миг, поджав губы. А потом, вздохнув, опустил рапиру. Он прислонил ее к столику и рухнул в кресло, как свеча от жара печи. Он сжал голову руками, волосы выбились из золотой шпильки.

— Я не знаю, что делать, — пробормотал он.

Я отошел от окна к камину. Я опустил рисунок на его колени, и он смотрел туда.

— Как ее зовут? — спросил я.

— Тамзин, — сказал он. — Тамзин Моропай Охра.

— Это ее пустой пьедестал в Зале Ашоки?

Он утомленно кивнул.

— Да.

— Каким был ее инструмент?

— Дульцимер — старинный народный инструмент. Ее голос — просто чудо, как и ее умения со словами.

— Фала сказала мне, что были споры из-за текста на пьедестале.

— Нет споров, — сказал он мрачно, глядя на меня. — Мне говорили в одном из писем использовать безобидную фразу для ее памяти. Не важно, ведь памятника не будет. Она не мертва, и я сохраню это.

Я опустился на второе кресло.

— Как долго это длилось?

— Четыре недели, — сказал он. — Тогда я получил первое письмо. В нем говорилось назначить Кимелу ашоки перед моей коронацией, следовать ее советам при дворе.

— Иначе что? — спросил я.

— Иначе они убьют Тамзин.

— Ты уверен, что она точно у них?

— Да, — он выудил из кармана маленькую цепочку с ключами и золотой браслет с янтарными кабошонами. — Они прислали ее си-ок с первым письмом.

— Это точно ее? Не подделка?

— Нет, — он перевернул браслет. У застежки, неуместные среди золота и янтаря, были три поцарапанные стеклянные бусины, похожих на обычные, которые я видел на браслете госпожи Фалы — зеленая, голубая и желтая. — Тамзин дал право на си мой отец, но она не взяла новый, а сохранила тот, который ей дали родители. Ювелир добавил янтарь, но они не смогли повторить стеклянные кусочки, которые носит обычный народ, — он сжал браслет, защищая его. — И ее подпись на всех письмах?

— Можно увидеть первое? — спросил я.

— Нет, — он посмотрел на меня. Его голос был твердым. — Его нет.

— Ты

его уничтожил.

— Нет, кто-то забрал его. Я получаю письма, они у меня на день, а потом пропадают. Кто-то забирает их. Я думал, что куда-то сунул первое, искал часами. А потом второе пропало из выдвижного ящика тумбочки у кровати ночью. Третье я спрятал, — он указал на изящный колчан на стене, он был вышит, полон стрел с черно-синим оперением. — Оно было там три дня, а потом пропало. Кто-то приходит и забирает их из моей комнаты. Мои слуги не знают, кто, — его лицо было белым, как береза. — Но не в этот раз. Я буду сидеть и ждать всю ночь с письмом в руке, с мечом в другой руке, — он вытащил конверт из-под камзола, крепко сжал его.

— Это недавнее?

Он кивнул с серьезным видом.

— Пришло во время Бакконсо.

Я вспомнил записку, которую он читал, когда я подошел — конечно, он сорвался от моих слов.

— Можно посмотреть?

Он задумался на миг, отдал ее мне. Его имя было написано на конверте грубой рукой. Пятно воды размыло последние буквы. Я вытащил пергамент. Он был в пятнах. Две строки тем же почерком.

Назначение ашоки нельзя отменить.

Следи за этим.

А вниз другим почерком, немного неровным, значилось:

Тамзин Моропай

М в ее фамилии была с острыми углами, словно ее рука дрожала, пока она писала это.

Словно ей было больно.

— Уверен, что это ее почерк? — я посмотрел на нее. — Они не подделывают ее имя?

— Да. Нет… Я не… — он потер глаза. — Это важно? Я бы так рискнул?

Он словно спрашивал себя, а не меня. Огонь трещал в камине, пламя сияло на золотой шпильке в его волосах, на лазурите его си-ока, на янтаре браслета Тамзин в его пальцах.

— Она не просто друг? — спросил я.

Он молчал, все еще закрывая глаза рукой.

— Я был дураком, — сказал он.

Я посмотрел на письмо, а потом на него.

— Яно. Я могу говорить на восточном? Мне нужно убедиться, что я все понял.

— Ра, — хрипло ответил он, его восточный был идеально звучащим.

— Этули, — поблагодарил я его. — Скажи, если я понял не так. Эта женщина, Тамзин, была прошлой ашоки, говорящей правду, обладающей серьезным навыком.

— Да.

— И ты ее полюбил? Когда?

Он вздохнул и опустил руку, смотрел на потолок.

— Два года назад. Когда я услышал, как она поет «Солнце и дождь», перед тем, как она пришла в замок, желая стать ашоки. Но я молчал, потому что она… она делала меня таким… куас… — он выругался и потер лицо и растрепал волосы. — Прошлый ашоки, которого я слушал, пока рос, пел о сильной Моквайе, первой в промышленности, величайшем народе на западе. Моя бабушка назначила его до моего рождения. А потом она умерла, а через несколько лет умер и ашоки, и мой отец назначил Тамзин. И она пела… то, о чем я ни разу не слышал.