Солнечные дни
Шрифт:
— Два аршина девять вершков ростом, — отвечал Быстряков, — маленький я или большой, — судите сами. А только если это и до суда дойдет... Как хотите!
Он пожал жирными плечами, шумно завозившись в кресле.
Загорелов вспыхнул, но сейчас же овладел собою.
«Чего я сержусь-то на него в самом деле, — подумал он, — ведь он прав. Нужно было с ним условие написать. Поживем — сосчитаемся. Уловим момент, и ему за это всыплем. Вдвое больнее всыплем!»
Он засмеялся.
— Ну, хорошо, — сказал
Они сторговались на трехстах рублях. Загорелов долго давал лишь двести пятьдесят, но Быстряков стоял на своем, и каждый раз восклицал с хохотом:
— Максим Сергеич! Да что вы в самом деле из-за полсотни корячитесь-то!
Уже собираясь уходить, он взял с письменного стола номер юмористического журнала и, заглянув туда, вдруг расходился.
— И тут нашего брата, купца, прохвачивают! — воскликнул он сквозь оглушительный хохот. — Ну не щучьи ли детки!
Загорелов подошел к нему.
— А что?
— Ну не щучьи ли детки! — восклицал Быстряков, весь сотрясаясь от хохота. — Поглядите! Кверху ногами купеческую породу изобразили! Будто мы и ходим-то уж не по-людски! Ну не щучьи ли детки!
Загорелов усмехнулся.
— Это не купцов вверх ногами изобразили, — наконец сказал он, — это вы журнал вниз головой держите, почтеннейший Елисей Аркадьевич!
— Разве? Вот так штука! А я, признаться, не доглядел. Близорук, а пенсне дома забыл! — говорил Быстряков без малейшей тени смущения.
Быстряков был совершенно безграмотен, но безграмотность свою тщательно скрывал; и, попадая впросак, он каждый раз ссылался на свою близорукость и на отсутствие пенсне. Фамилию свою, впрочем, он подписывал артистически, с выкрутасами, научившись этому механически у учителя чистописания за пятьдесят рублей.
Когда он уехал, Загорелов быстро прошел в контору, к Жмуркину; тот привстал из-за токарного станка, на котором работал.
— Лазарь, — сказал Загорелов с гневом, — возьми раз навсегда за правило: если твой ближний нажгет тебя на копейку, обрей его на рубль, чтобы ему впредь неповадно было!
Он взволнованно заходил по конторе.
— Ты знаешь, — говорил он, — моего отца обобрали дочиста господа вроде Быстрякова. И я, с кем мог, поквитался. А сейчас Быстряков нагрел меня на триста рублей. Спросил за потопление его песков, и я ему их дал, и даже без расписки. Хочу сделать опыт: спросит он у меня вторично или нет? И если он спросит вторично, я вздую его на тысячу двести, а не спросит — только на шестьсот. Триста рублей — тфу-с! — добавил он. — Но тут важен факт, а не сумма.
Загорелов остановился в двух шагах от Жмуркина.
— Быстряков мельницу строит на Верешиме? — спросил он его вдруг, меняя тон. — Около моей грани?
— Строит-с.
—
— Скоро. Есть вероятие, что очень скоро.
— Так вот, когда она будет готова, ты сейчас же доложи мне об этом. Где-нибудь у себя запиши и не забудь. Слышал? Сейчас же!
— Хорошо-с.
— Понимаешь ли, следи за работой и в тот же день доложи, как она будет готова. Непременно!
Его лицо было серьезно и даже озабоченно.
— Слушаю-с.
— Непременно, непременно!
VI
Целых два дня Жмуркин бродил сам не свой. Его томило воспоминание о поцелуе и рукопожатии. Но затем он как будто успокоился. Перед утренним чаем, когда в дымившихся низинах еще звонко распевали соловьи и уныло куковали кукушки, он выкупался вместе с Флегонтом в Студеной. И это купанье словно ободрило его, освежило, пролило в него умиротворяющее тепло. На обратной дороге, возвращаясь с купанья в усадьбу, он весело оглядывал окрестности и весело думал:
«Не такая она, чтобы вздор себе такой позволить, Лидия Алексеевна. Сумасшедший бред это с моей стороны. Нужно взять себя в руки!»
И вместе с тем ему приходило на мысль:
«Ведь если я и в ее чистоту перестану верить, — что же у меня тогда останется?»
А повар Флегонт говорил ему:
— Хорошо этак выкупаться ранним утром. Пыжишься после этого часа два, как дутый пирог, и радуешься сам не знаешь чему. Все жилы пляшут, точно тебе весь фарш заново переделали. Одно слово молодец! На тя, Господи, уповахом, весь мир возьму махом!
— Хорошо, Лазарь Петрович! — благодушно повторял он всю дорогу. — Вот и у тебя на щеках корочка зарумянилась!
Все люди всегда казались Флегонту похожими на кушанья. Загорелов напоминал ему бифштекс с кровью, Анна Павловна — желе из красной смородины, Быстряков — бараний бок с кашей, а Лазарь Жмуркин — макароны. Только один Безутешный избежал общей участи всех живших в усадьбе.
— Такое кушанье, — говорил Флегонт о нем обыкновенно, — такое кушанье ни один повар не приготовит. Такие кушанья сами себя стряпают, а как им названье — и чёрт их знает!
Утренний чай казался Жмуркину особенно вкусным.
— Чудеснейшая женщина Лидия Алексеевна! — сказал он за чаем внезапно.
— Это Быстрякова жена? — спросил его Флегонт.
— Да. Редких качеств женщина. Помнишь, в прошлом году тиф в Протасове был? Ведь она каждый денечек туда наезжала, больных навестить. С чаем, с сахаром, со всякими снадобьями! Там ее, как ангела, каждый раз поджидали. Скоро ли, дескать, светлый луч на наше горе горькое взглянет!
Жмуркин вздохнул и отставил от себя стакан чая. Его лицо приняло выражение мечтательности; светлые глаза стали темнее.