Солнечные часы

Ханна Софи

При рождении ее назвали Элеонор – Элеонор Розамунд Ньюман, – но в двенадцать лет она решила, что ей больше подходит имя Ивон. Попросила родителей сменить ей имя, и эти два болвана согласились. Оба преподают в Оксфорде, помешаны на латыни и прочей древности, строги во всем, что касается образования, но и только. Твердо убеждены, что самое важное в воспитании – не мешать детям проявлять собственное «я», если, конечно, самовыражение не мешает блестящим школьным оценкам.

– Парочка тупиц, – нередко повторяет Ивон. – Мне было только двенадцать! Я тогда была просто помешана на попсе.

Прикинь, я воображала себя женой Лимала! [6] Им бы сунуть меня в чулан и запереть, пока не перерасту всю эту лажу.

6

Лимал (настоящее имя Крис Хэмилл) – вокалист группы Kajagoogoo, популярной в первой половине 1980-х.

Выйдя замуж за Бена Котчина, Ивон взяла его фамилию. После развода она решила ее оставить, до невозможности озадачив всех родных и друзей. Ивон объяснила: «Я меняю то имя, то фамилию. И с каждым разом все хуже. Осточертело. И вообще мне нравитсяносить идиотское имя и фамилию законченного бездельника и алкоголика. А что? Отличная тренировка в смирении. Глядя на адресованное мне письмо или заполняя анкету на очередных выборах, я убеждаюсь в собственном идиотизме. Ну и держу свое эго в узде».

– Домой? – осторожно спрашивает меня Ивон.

– Нет. В полицию.

Как хочется все ей выложить. Я привыкла проверять свои суждения на Ивон. Зачастую даже не понимаю, что думаю о чем-нибудь, пока не услышу мнение подруги. Но сегодня нельзя рисковать. Да и смысла нет. Я сама знаю, почему мой план неправильный, даже безумный. И тем не менее я его выполню.

– В полицию? – Ивон, разумеется, не в восторге. – Но ведь мы договорились…

– Знаю. Надо дать им время, – обрываю я. – Не волнуйся. Речь о другом.

Я поражена и собственной наглостью, и спокойствием: но курс проложен, отступать некуда. Когда я это сделаю, никто не посмеет обвинить меня в трусости.

– Давай поговорим где-нибудь в другом месте, – предлагает Ивон. – Мне здесь не нравится. Слишком близко к реке, вода шумит. И сырость дикая, хоть жабры отращивай. Я уже чувствую себя персонажем из «Ветра в ивах». – Она встает, забрасывает конец пурпурной шали на плечо.

– Не хочу я ни о чем говорить. Просто подвези – и все. Можешь не заходить со мной, просто высади и езжай домой. Обратно сама доберусь. – Я спешу на выход и в сторону парковки.

– Наоми, подожди! – Ивон торопится следом. – Что вообще происходит?

Не так уж и трудно, оказывается, держать язык за зубами. В конце концов, это не первый мой секрет от подруги. Вот уже три года, как я тренируюсь в молчании.

Облокотившись на свой красный «фиат», Ивон звенит ключами у меня перед носом:

– Выкладывай – или никуда не повезу.

– Не веришь мне, так? Тоже думаешь, что Джульетта ни при чем, она не трогала Роберта, ничего ему такого не делала? Просто он дал мне отставку, а расстаться по-человечески испугался. Так?!

Над головой вопят птицы, будто желая присоединиться к разговору. Почти со страхом я поднимаю глаза в тусклое небо –

вдруг целый ряд пернатых присяжных осуждающе таращит на меня черные глаза? Но нет, чайки безразличны, заняты своей суетой.

– У-у-у… – стонет Ивон. – Позволишь напомнить о предыдущих сорока семи моих ответах на данный вопрос? Я не знаю, где Роберт и почему он молчит. Ты тоже не знаешь. Маловероятно – крайне маловероятно, – что Джульетта покрошила его на мелкие кусочки и рассовала в укромные углы. Согласна?

– Она знала, как меня зовут. Наша связь с Робертом для нее не тайна.

– И тем не менее. Повторяю – крайне маловероятно. – Ивон все же сдается, открывает машину. Я разочарована. Еще немного усилий – и она меня расколола бы. В большинстве своем люди уступают мне в настойчивости. – Наоми, я за тебя беспокоюсь.

– Лучше бы за Роберта беспокоилась. С ним точно что-то случилось. Он в беде.

Странно, почему это очевидно мне одной?

– Когда ты в последний раз ела? – спрашивает Ивон, захлопывая дверцу. – Когда в последний раз нормально спала?

Каждый ее вопрос отбрасывает меня к тебе. Ты голоден? Лежишь где-то связанный? Надеешься и постепенно теряешь надежду, думая, почему я до сих пор тебя не отыскала? По мнению Ивон, я устраиваю мелодраму, но я-то знаю тебя. Лишь грубая сила, паралич, потеря памяти – что-то в этом роде – могли помешать тебе связаться со мной. Маловероятно, сказала Ивон. А жизненные трагедии вообще маловероятны, однако случаются. Как правило, люди не падают с мостов и не погибают в горящих домах, но с кем-то ведь такое происходит.

Очень хочется сообщить Ивон, что статистика неуместна и бесполезна, только я не имею права растрачиваться на болтовню. Для следующего шага мне понадобятся все силы. Впрочем, насчет статистики и без объявлений все понятно. Даже если трагический жребий выпадает одному из миллиона, то этим человеком мог стать ты. Кто-то должен был вытянуть жребий, верно?

Ивон не на моей стороне, а на стороне Джульетты. Моя подруга тоже убеждена, что без тебя мне будет лучше. Она считает, что ты пессимист и женоненавистник, говоришь надменно и помпезно, твои высказывания звучат глубоко и значительно, на самом же деле они бессмысленны и пошлы. Под видом проникновенных, лично тобою открытых истин ты преподносишь банальные клише. Так Ивон считает. Как-то она даже обвинила меня в том, что я пытаюсь перекроить себя под тот образ, который тебе хочется видеть. На следующее утро она извинилась, хотя по ее лицу я поняла, что подруга не отказалась от обвинения, просто сочла, что слишком далеко зашла.

Я тогда не обиделась на Ивон. Встреча с тобой и впрямь меня изменила. И это лучшее, что со мной могло случиться. Надежда на совместное с тобой будущее помогала забыть все, что я ненавидела в своем прошлом. Боже, как я мечтаю, чтобы забвение было вечным.

Удаляясь от реки, мы едем вверх по усаженной деревьями улице. Листьев еще нет, деревья тянут к небу голые руки-ветки.

Ивон не спрашивает, зачем мне опять понадобилось в полицию. Избирает другую тактику:

– Может, лучше поехать к дому Роберта? Если ты так уверена, что видела в окне что-то такое…